адъютант («Хызыр»), пальто («Нар-Танеси»), статуя («Аху-Мелек»).
Если сравнить сказки собственно турецкие со сказками видинских турок из Болгарии с точки зрения пространства, в котором развиваются события, то можно заметить в них общие черты и в то же время черты, их различающие. Общим для тех и других сказок является то, что все обычные и как бы благополучные события происходят на равнинах или в долинах, в городах или каких-нибудь других населенных местностях, а все плохое, что случается с героем или героиней, совершается в горах и даже на вершинах гор: там палачи по приказу падишаха готовятся казнить его дочь, там старших сестер, старуху-повитуху, девку-арапку, причинивших зло девушке, героине сказки, ждет возмездие. Именно в горах героев ожидают опасные, неприятные приключения, подстерегают не только дикие звери и хищные птицы, но и дэвы. Появление гор как места, где героям угрожает опасность, подчас бывает столь необоснованно и не связано с ходом повествования, что Д. Немет в своем переводе видинских сказок на немецкий язык передавал слово «горы» как «дикое, пустынное место». Мы же считали необходимым передать и слово «гора», и часто встречающееся обозначение предела горного пространства — «вершина горы», например: «Девку-арапку привязали к хвостам сорока мулов, и от нее только и осталось, что по кусочку на вершине каждой горы» («Сестрица, сестрица, милая сестрица…»). Гора как обозначение пространства неблагоприятного, дикого, враждебного человеку, противопоставляется в сказках культурной, населенной местности — селению, городу, создавая не только оппозицию «гора — дол», «верх — низ» (вертикальная ориентация универсальной модели мифологического пространства), но и оппозиции «далекий — близкий», «чужой — свой», «природа — культура».
Вместе с тем и собственно турецкие сказки, и сказки из Видина свидетельствуют о вполне реалистическом восприятии водного пространства. Если турки из Турции пользуются понятием «море» (в море попадает сундук с падишахскими детьми — «Чан-Кушу, Чор-Кушу»), то в аналогичном сюжете сказки турок из Болгарии появляется «Дунай» (то же самое находим в сходных сюжетах сказок «Заяц Безбородого» и «Три мясника», где «морю» первой сказки соответствует «Дунай» во второй).
Весьма реалистичны сказки также в отношении денежных единиц, ни в одной из них не встречаются условные или вымышленные, какие-нибудь сказочные деньги, всегда точно указывается достоинство монет: пара, куруш, лира, только в одной из сказок видинских турок упоминается франк («Три мясника»). Растительный мир сказки тоже соответствует настоящей, а не вымышленной природе: распространено упоминание садов, больших деревьев, цветов, особенно роз.
В начале этого предисловия мы уже говорили, что считаем сказки из собрания П. Н. Боратава современными, поскольку они дошли до нашего времени с некоторыми элементами модернизации, отражающей современную жизнь, а главное — образ мыслей, культуру и психологию современного человека. В сказках вкраплены многочисленные реалии современности: фабрика («Дели-Гюджюк»), батальон солдат («Мехмед-Разбойник»), телеграмма («О сапожнике, который стал шахзаде»), дивизия, полковник, казарма («Дочь Короля-падишаха»), фабрикант, джип, такси, музей, фетровая шляпа, галстук, штиблеты, нейлоновые носки, механическая бритва, часы с цепочкой, трость, сигарета («Пахарь Мехмед-ага»); чтобы вызвать слугу, падишах звонит в колокольчик («Аху-Мелек»), нажимает на кнопку звонка («Дочь Короля-падишаха»); в сказках употребляются сравнения такого типа: «быстрее одной сигаретной затяжки…» («Дочь Короля-падишаха»).
Однако не только эти реалии являются показателями современности представленных здесь турецких сказок. Чрезвычайно важное значение в этом отношении имеет стилистика сказок. И в ней прежде всего нужно отметить появление авторского лица рассказчика или рассказчицы, т. е. можно с полной очевидностью кон-стажировать присутствие личностного начала в изложении сказок. Конечно, волшебная турецкая сказка, как говорилось выше, строится на основании общих и одинаковых для сказочного эпоса законов композиции, и только вкрапление современных деталей приближает ее к нашему времени; но и в ней появляются оценочные категории, выражающие отношение рассказчика к событиям: «бедная девушка, что ей было делать?», «девушка-бедняжка пошла куда глаза глядят» и т. п. Особенно ярко проявляют себя рассказчики в бытовых (новеллистических) сказках, в которых, излагая события, рассказчик вносит свой комментарий, тем самым создавая собственный «портрет» — авторское «я». Преодоление пассивного сказочного стереотипа в отношении к герою, попытка прокомментировать действия героев сказки являются отражением психологии современного человека, воспитанного на литературе или хотя бы знакомого с ней. В каком бы отдаленном месте ни была записана та или иная сказка, средства массовой информации в наше время настолько сильны, что они не могут не оказать влияние на мышление и общую культуру современных рассказчиков сказок. Так, в сказке «Была я зеленым листочком» имеется ремарка рассказчицы (после того как дочь падишаха, влюбившись в неизвестного юношу, решила покинуть отцовский дом): «…И подумать только, как это девушка не побоялась! Пошла замуж за человека, даже не зная, кто он такой, и ушла, покинув родные края…»
Далее, сообщив, что юноша подговорил свою жену украсть немного материи на тюбетейку их будущему ребенку, рассказчица так аттестует свою героиню: «Вообще она была немного глуповата… Да ведь если бы она была умная, разве распорядилась бы она всыпать сорок ударов палкой человеку, за которого собиралась замуж?..»
Эту сказку П. Н. Боратав записал со слов своей матери, и приведенные выше ремарки являются безусловно отражением ее авторского лица. Но вот в другой сказке, записанной в деревне Гаргара (Эрменак, Конья) от рассказчика Али Айдынлы, 33-х лет, окончившего начальную школу, после эпизода, когда герой сказки Пахарь Мехмед-ага нашел случайно на своем поле кувшин, зарытый в землю, и решил отдать его в музей, имеется следующий интересный комментарий: «Раз ты так беден, лучше бы разбил кувшин да посмотрел, что в нем! Ведь Пахарь Мехмед-ага беден, у него же несколько детей и даже лишней сигареты нет!»
Или, когда озабоченный судьбой своих быка и осла, оставленных без присмотра на поле, Пахарь Мехмед-ага решает убежать из брачных покоев, где его оставили наедине с дочерью падишаха, рассказчик искренне восклицает: «Вот — извините за грубость — подлец! Да ты оглянись, посмотри на новобрачную! Она ведь ждет тебя, улыбается, в глазах так и сияет любовь, надеется: дескать, может, он вернется. Но Пахарь Мехмед-ага ни о молодой, ни о чем таком не думает».
Точно так же печатью авторской индивидуальности отмечены сказки, рассказанные Д. Немету сказительницей из Видина Хаджер-аблой. Шедевром сказительского искусства можно считать сказку «Три мясника», в ней особенно великолепны диалоги.
Определенное олитературивание турецкой сказки заметно также, если сравнить некоторые сюжеты сказок, записанных в конце XIX в. И. Куношем, с тем, что собрал П. Н. Боратав в наше время. Необыкновенно изящная, шутливая, добрая сказка из собрания Боратава «Дочка моя, чью руку даже лепесток фиалки поранит…» известна также по собранию Куноша, где она называется «Две старухи» [10]. Хотя вариант сюжета, записанный И. Куношем, изобилует традиционными описаниями красавицы, оснащен разными деталями, которых нет в варианте из собрания IL Н. Боратава, одновременно с этим герои в нем разговаривают очень грубо, их желания выражены более примитивно и кончается сказка тем, что дочь посылает свою мать на верную гибель. В том варианте, который опубликован П. Н. Боратавом, всего этого нет, изменения, которые в нем имеются по сравнению с вариантом Куноша, безусловно связаны со стремлением придать сказке более литературный вид и гуманную концовку.
То же самое можно сказать, если сравнить две другие сказки — «Дочь садовника, который выращивал базилик» из собрания П. Н. Боратава и «Дочь торговца базиликом», записанную И. Куношем. Вариант Боратава лишен натуралистических деталей и выглядит более литературным (или, точнее, записан от человека более культурного и с явно художественной жилкой).
Читатель, знакомый со сказочным эпосом других народов, сможет и сам, прочтя этот сборник, почувствовать его современность, мы же приглашаем читателя войти в мир, полный доброты, обаяния, юмора и грациозного лукавства — мир турецкой народной сказки.
И. В. Стеблева
СКАЗКИ из собрания П. Н. Боратава
То ли было, то ли не было, жила одна старушка. У нее была единственная корова. Старушка доила корову, продавала молоко, тем и кормилась.
Как-то раз надоила старушка молока, оставила его в кувшине посреди двора и пошла по своим делам. Спустя некоторое время она вернулась и увидела, что молока нет, кувшин пуст. Вот случилось так один раз, пять раз — никак старушка не могла понять, что происходит.
Тогда однажды утром надоила она молока, снова оставила его в кувшине посреди двора, а сама спряталась в уголке и стала ждать. Смотрит старушка: к кувшину подкрадывается лиса и принимается пить молоко. Старушка тотчас же схватила секач, ударила им лису по хвосту и отрубила лисе хвост. Стала тут лиса упрашивать старушку:
— Бабушка, отда-а-ай мой хвост!
— Не-ет, не отдам. Зачем, подлая, ты пьешь мое молоко? — отвечала старушка.
А лиса продолжает умолять:
— Бабушка, а бабушка, отдай мой хвост!
— Ступай принеси мне молока, тогда я отдам тебе твой хвост, — сказала старушка.
Пошла лиса к овце и стала ее просить:
— Сестрица овца, дай мне молока. Я отдам его старушке, и она отдаст мне мой хвост.
— Иди принеси мне травы, и я дам тебе молока, — отвечала овца.
Пошла лиса к лужайке.
— Лужайка, а лужайка, дай мне травы. Я отдам ее овце, чтобы она дала мне молока. Я дам молоко старушке, и она отдаст мне мой хвост, — попросила лиса.