Эта неоднозначная государственная политика уже с конца XIX в. привлекала внимание как теоретиков[427], так и практиков[428] колонизационного движения. И те и другие отзывались о ней без лишних иллюзий, так как прекрасно понимали, что она неразрывно связана с местными реалиями, для правильного понимания которых нужно исходить из целого ряда факторов и исторических особенностей Туркестана. Как правило, критике подвергался не сам факт допустимости или недопустимости колонизации региона, а медленное течение этого процесса.
В целом они были правы, так как заселение края выходцами из европейских губерний России было напрямую связано с темпами продвижения русских войск и происходило только лишь под их защитой, ассоциируясь в основном с казачьей колонизацией. Участвовали в этом процессе и отставные нижние армейские чины с крестьянами, но массового потока, способного радикально изменить национальный состав колонизируемых земель, они собой не представляли. По правилам, действовавшим с 1886 г., к переселению в Туркестан допускались «…исключительно русские подданные христианских вероисповеданий, принадлежащие к состоянию сельских обывателей»[429]. Кроме того, здесь могли селиться после выхода в отставку чины местной администрации, офицеры и солдаты, поскольку край находился в ведении Военного министерства.
Переселение шло волнообразно, что отражало не только установки правительства, но социально-экономическую ситуацию в Центральной России. Первый значительный всплеск переселения приходится на 1891-1892 гг. и был связан с голодом в Центральной России, поток 1906-1910 гг. – с реформами П. А. Столыпина, с 1912 г. правительство взяло ориентир на так называемый «новый курс» и стремилось воспитать из русского крестьянина-хлебороба крестьянина-хлопкороба. В связи с началом Первой мировой войны процесс переселения пошел на спад.
Принимая в расчет достаточно высокую плотность населения в так называемых коренных областях Туркестана – Сыр-Дарьинской, Самаркандской и Ферганской – и агроклиматическую специфику, становится очевидным, что найти для заселения свободные орошаемые земли было трудно. Кроме того, в соответствии со ст. 255 Положения об управлении Туркестаном правительство обещало сохранить за местным населением земельные угодья[430]. Игнорирование этих обстоятельств, при планомерной организации русских переселенческих поселков могло в дальнейшем привести к нестабильности в жизни переселенцев, поскольку возникала возможность соперничества между пришлым и местным населением из-за пользования земельно-водными ресурсами[431]. 6 июля 1904 г. был обнародован переселенческий закон, по которому все ранее прибывшие в Туркестан самовольные переселенцы были узаконены[432]. Однако переселенческое дело в крае по-прежнему оставалось неорганизованным. Это объяснялось по-прежнему нехваткой средств и свободных орошаемых земель.
В ходе Столыпинских реформ положение изменилось. Новая аграрная политика предполагала массовое переселение крестьян за Урал, в том числе в Туркестан. В Туркестане переселенцы в основном устремились в степные районы Семиречья и Сыр-Дарьинской области[433]. Основную массу прибывших в Туркестан переселенцев составляло беднейшее крестьянство, которое надеялось получить здесь то, чего не имело на Родине, – землю и хозяйственную самостоятельность. Тем не менее в переселенческом деле царил «полнейший хаос»[434], а значительная часть неустроенных переселенцев возвращалась обратно в Россию. Особенно остро вопрос стоял в Семиречье. Коренное население оказывало активное, часто вооруженное, сопротивление царским чиновникам, поскольку считало, что у них самым беззаконным образом отнимают их земли[435].
Неоднократно в край с инспекциями приезжали крупные государственные чиновники и депутаты Государственной думы. Они были единодушны в оценке: промедление с широкомасштабной русской колонизацией уже имеет вредные последствия, поскольку «русского населения здесь горсть среди миллионной загадочной, в своей замкнутости и религиозном фанатизме, толпы туземцев»[436]. Такая диспропорция в численности завоеванных и завоевателей была недопустима[437].
Осуществление переселения во многом зависело не только от позиции центральных органов управления, но и в значительной степени от личных взглядов туркестанских генерал-губернаторов и военных губернаторов областей. Часто местная и центральная власть не могли достичь консенсуса. Так, военный губернатор Семиречья М. Е. Ионов еще в 1906 г. подчеркивал, что благополучие одних русских подданных нельзя основывать на насильственном захвате собственности у других[438]. Ионова поддерживал генерал-губернатор Туркестана Н. И. Гродеков. Последний решительно выступал за передачу переселенцам только реально пустующих земель или земель, орошенных за счет государства.
Таким образом, явственно вырисовывались две стороны конфликта. Это местная администрация во главе с генерал-губернатором и Главное управление землеустройства и земледелия. В докладной записке Главного штаба от 31 января 1908 г. говорилось, что коренное противоречие между направлением переселенческой политики в Туркестане, принятым Главным управлением землеустройства и земледелия, и мнением Туркестанского генерал-губернатора заключается в том, что управление считает возможным самую интенсивную колонизацию Туркестана переселенцами, в отличие от краевых властей[439]. Двумя годами ранее начальник Азиатского отдела Главного штаба генерал-майор Ф. Н. Васильев высказался еще яснее: «…поддержание доктрины "Туркестан для русских" может привести к самым положительным результатам, сохраняя всегда полезное значение и в политическом отношении»[440].
Преемник Гродекова П. И. Мищенко, временно исполнявший обязанности генерал-губернатора, как и его предшественник, считал, что все переселенческое дело в крае должно быть подчинено исключительно власти генерал-губернатора. Ему лучше известны местные условия, нежели Главному управлению земнеустройства и земледелия. А двойственность в подчинении, как показала практика, приводила только к «недоразумениям и пререканиям». Доводы Мищенко были не лишены здравого смысла. Переселением занималось сразу несколько организаций, имевших различное ведомственное подчинение. Ситуация напоминала басню про лебедя, рака и щуку. Все тянули в разные стороны, в зависимости от узковедомственных интересов. В результате дело практически не двигалось с места.
Высшее руководство края лучше, чем кто бы то ни было, представляло последствия той политической катастрофы, которая вполне реально могла произойти, – полномасштабное антиправительственное, антирусское восстание. И если эти худшие прогнозы сбудутся, то отвечать за последствия и «успокаивать окраину» придется именно им, местным начальникам. Поэтому П. И. Мищенко категорически отказывался санкционировать деятельность переселенческих комиссий с принятием на себя ответственности за их действия. Он считал, что самовольное переселение можно прекратить (такого же мнения придерживался Гродеков) через отмену всяких льгот, невыдачу ссуд, отмену освобождения от воинской повинности и уплаты податей[441].
Господствовал взгляд, что окраина лишь тогда считается по-настоящему присоединенной, когда она заселена русскими людьми из числа «надежного элемента», только в этом случае можно чувствовать себя хозяевами по настоящему[442]. В связи с этим хотелось бы указать на те выводы, к которым пришел граф К. К. Пален в результате проведенной им ревизии Туркестанского края в 1909 г., а именно, что «…всякий рубль, затраченный из средств казны на поддержание современных форм переселения, идет не на пользу государственную, а на подготовку в близком будущем аграрного кризиса на этой окраине и притом в самой острой его форме, так как он не замедлит осложнить здесь межнациональную рознь между неустроенным в земельном отношении коренным инородческим населением и неосмотрительно заброшенным в край русским сельским обывателем»[443].
В 1910 г. С. Ю. Витте отмечал, что изъятие земли у местного хлопковода и передача ее неумеющему сеять хлопок русскому крестьянину – затея совершенно бессмысленная. Он писал о своих соображениях по проекту правил переселения в Туркестан: «…вопрос о переселении из Европейской России в Сыр-Дарьинскую, Семиреченскую и Закаспийскую области Туркестанского края не должен быть обсуждаем исключительно с политической точки зрения»[444].
Но правительство продолжало упорно добиваться своего, не слушая никого из тех, кто предрекал возможность волнений и мятежей среди коренного населения. Переселение в Туркестан было главным образом связано с изъятием «излишков» у местных жителей-кочевников. Некоторые депутаты Государственной думы справедливо напоминали, что кочевое население на самом деле уже давно ведет оседлое хозяйство и лишь по недоразумению считается кочевым. Изымать земли в таком случае – значит становиться в прямое противоречие со статьей 279 Туркестанского положения, по которой с переходом кочевого населения к оседлому быту вся обрабатываемая ими земля переходит в пользование тех, кто ее обрабатывает