Что касается наконец условий быта русских переселенцев, то в этом отношении есть немало темных сторон, частью по вине переселенцев, а частью и без всякой их вины.
Некоторые поселки, как, напр., Успенский и Покровский, процветают. Однако внимательное наблюдение показывает, что под этим внешним благополучием скрываются невыгодные для наших государственных целей стороны. Прежде всего оказывается, что русские переселенцы, владеющие большими по здешнему теплому климату, даже громадными наделами и все же жалующиеся на тесноту, не в состояли или не желают собственноручно обрабатывать всю землю, а поручают эту работу сартам же из известной части урожая. Это почти всеобщее явление. Таким образом, создается класс не собственно земледельцев, а землевладельцев со всеми невыгодными от того последствиями, как в смысле нравственности и здоровья, так и в смысле успеха земледелия. Переселенцы часто имеют капиталы на книжках сберегательных касс, внутреннее убранство своего дома стремятся обставить по-городскому, с мягкой мебелью и проч., но вместе с тем заметно среди них развитие потребления спиртных напитков, причем так как открытие винных лавок в русских селениях запрещено, то господствует тайная продажа. В жарком климате потребление спиртных напитков действует особенно разрушающим образом на здоровье. Интереса к школе и учению незаметно. Относительно же успеха земледелия обращает на себя внимание постепенно составившееся общее мнение, нашедшее выражение между прочим и в постановлениях Коканского Биржевого Комитета, что наиболее ценные земли, годные под интенсивную культуру, вредно отдавать русским переселенцам, так как они, когда занимаются трудом лично, придерживаются неизменно привычной им системы трехпольного хозяйства, засевая из году в год одну пшеницу. В жарком климате такое хозяйство ведет неизбежно к переломной системе на неорошенных землях, так как засеянное несколько лет подряд поле, при отсутствии удобрения, порастает затем сорной травой овсюгом, которая глушит и губит хлебные всходы. Поэтому является потребность в расширении площади пахотной земли, а в Ферганской области для этого нет места.
Военный Губернатор Генерал-Майор Сусанин
Помощник Губернатора Генерал-Майор А. Гиппиус.
ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 12. Д. 1305. Л. 89-99. Подлинник. Машинопись. Извлечения.
Докладная записка И. д. Военного Губернатора Ферганской области А. И. Гиппиуса Туркестанскому Генерал-Губернатору А. В. Самсонову[486] № 20093.
26 Сентября 1909 г.
Милостивый государь Александр Семенович![487]
Считаю своим долгом доложить Вашему Высокопревосходительству наиболее существенные свои наблюдения в последней поездке по Наманганскому уезду, касающейся управления областью. Наблюдения эти не имеют еще вполне законченный вид, так как для осторожных обобщений требуется больше фактов, а скорее указывают лишь на направление, в каком я имею в виду работать, беря исходным пунктом для своих работ не какие-нибудь отвлеченные соображения, а свои личные наблюдения над фактами и освещая их с точки зрения наших государственных интересов, вне всякой связи с дававшимися указаниями даже высшего начальства или делавшимися с места по начальству представлениями, потому что если взять достаточно продолжительный промежуток времени, то и эти указания, и отзывы в представлениях бывали противоречивы.
О русских поселках
Мною был осмотрен единственный в Наманганском уезде русский поселок, Успенский, один из старейших в Ферганской области, насчитывающий за собою уже 12 лет.
Трудно передать то грустное впечатление, которое вынесено мною из осмотра конечного пока результата всех усилий, с какими местная Администрация насаждала надежды Правительственной Власти: несомненно, что поселок не может служить здоровым элементом государственного строительства, а скорее наоборот, – тут источник слабости, подтачивающий силу русского имени среди туземцев. Даже беглый осмотр Успенского поселка наводит на мысль, что русская колонизация была проведена здесь безо всякого плана и на основаниях, глубоко противоречащих, так сказать, самой природе вещей.
За проявлением силы и блеска русского оружия, впечатлением от удач которого мы еще и до сих пор в значительной степени обязаны наблюдающимся спокойствием среди мусульманского населения Ферганской области, обязательно должно было последовать показание нашей нравственной силы, а если почему-либо таковой показать мы не могли, то лучше было бы совсем ничего не показывать, а ограничиться только одной отборной Администрацией и русским судом.
В общем следует сказать, что Администрация наша теперь хороша, как хорош и суд, и они удовлетворяют туземцев. Но в русских поселенцах следовало показать туземцам образец русской силы: здоровья, трезвости, настойчивого труда, еще[488] более, нежели у туземцев разумного отношения к местным условиям земледелия, а также честности и воспитанности. Нельзя забывать, что мусульмане, не только в отдельности, но и вместе, именно воспитанны и ведут себя на людях с изысканной учтивостью. Другими словами: при идеальной постановке дела нам следовало бы заняться насаждением здесь русских сильных людей, а никак не слабых. Практика заставляет отклониться от идеальных решений: но в случае необходимо вводить поправки в виде установления особенного надзора, а также особых забот по наущению и воспитанию. Вот эта сторона дела упущена из виду.
Поселены были люди случайные, обессилевшие дома и бросившиеся искать в неведомых, далеких краях даровой земли. Сейчас же потребовалось […] зенное[489] пособие. Нарезали им участки, провели канаву с водой, помогли построить хаты, распланировали улицы, построили церковь и школу, и распоряжением Генерал-Губернатора было объявлено, чтобы русские поселения отнюдь не заводили у себя питейных заведений. Вот и все. Для оживления все это более нежели достаточно, если принять во внимание, что новоселам было даром отведено по 9 десятин поливной земли и по 6 десятин богарной и необрабатываемой на двор и были предоставлены разные льготы по платежам в казну: но для слабых людей всего этого далеко не достаточно. Результаты налицо.
Прежде всего, поселенцы не производят внешним своим видом впечатление представителей великого народа-покорителя. Вместо национального костюма встретили меня в городских куртках, в фетровых шляпах, некоторые, кажется, в штиблетах, притом небрежно одеты.
Нет и следов какой-нибудь породы или определенного типа: староста неуклюже длинный и худой, с покосившимся лицом, похожий скорее на приказчика или лавочника; у другого курносый нос; у третьего сизый, очевидно от пьянства, нос. Вышел маленький старичок с трясущейся головой и с жалобой, что сын не кормит его, а потом, после расспросов, оказалось, что сын выгнал его за то, что тот спьяну все дерется дома. Лица бледные, все вообще носят на себе отпечаток едва не ли не вырождения. Нет спокойной, с достоинством речи, а все только жалобы на свое горькое житье-бытье. Спросил у них лошадей, чтобы вместе сними же объехать их же угодья и все осмотреть, говорят: «лошадей и седел нет», а когда я взял лошадей у сопровождавшего меня киргиза-волостного, то откуда-то появились лошади и у крестьян.
Нет у них чувства справедливости. Так, например, прикупили они к своим землям еще земли у киргиз, и теперь у них обостренные отношения с киргизами из-за того, что русские поселенцы требуют, чтобы лежащий между этими землями арык чинили киргизы. Я их спрашиваю: «Да зачем же станут вам киргизы чистить арык, когда землею по обе его стороны пользуетесь вы, и эта земля теперь уже не киргизская?» – «А затем, – отвечают, – что такой был у нас с ними уговор». Киргизы, со своей стороны, отрицают существование такого договора, и им скорее можно поверить, потому что такой порядок противоречил бы обычаю, согласно которому арыки чистятся теми, кто ими по обе стороны пользуется.
Я беседовал с крестьянами с чувством полного к ним участия, но вынес впечатление какой-то безнадежности и беспомощности. Ездил я со старостой, с их мирабом и еще несколькими другими крестьянами по всем их угодьям, и прежде всего проследовал вдоль всего арыка, на том месте, где, по словам крестьян, еще года два тому назад существовала водоизмерительная рейка, ныне исчезнувшая. Арык шириною не более пол-аршина[490], в нем медленно течет вода глубиною, на вид, в два вершка[491], и ее очевидно недостаточно для поливки всех 76 участков, по 9 десятин каждый.
Никаких следов этой реки на месте не нашлось, да и относительно самого места у крестьян вышел некоторый спор:
«Да как же, спрашиваю, пропала эта река?»
«А кто же знает, пропала; должно, киргизы украли».
«Так отчего же вы не пожаловались арык-аксакалу?[492]»
«Да уж два раза жаловались, ну ничего не вышло».
«Да когда же вы жаловались?»
«Должно, в третьем году жаловались».
«Да отчего же вы не спрашивали с вашего мираба? Кто у вас мираб?»
«Да что мираб? Что он знает? Мы своих мирабов выбираем каждый год, на пять, значит, летних месяцев, и плотим ему за это по 5 рублей с общества».
Тут вступается сопровождающий меня теперешний мираб:
«Да вот еще у нас какой непорядок. Каждый год меняют мирабов: ты, говорят, вор, воду продаешь. Вот все не доверяют и меняют. А человек новый, где ж ему все сразу понять? Вот я тут уже в одно это лето вторым мирабом, первого прогнали».
«Если, – говорю, – аксакал вам не помог, отчего же вы не пожаловались уездному Начальнику? Ведь по инструкции он решает водные споры?»
«Да мы этого не знали. Да и уездного Начальника не видим: до города далеко (68 верст)».