«А кого же из Губернаторов видели?»
«Да вот знаем Генерала Покотилу: приезжал к нам».
Едем по полям.
«Вот, Ваше Превосходительство, смотрите: вот наши поливные поля, все овсюг[493], да горчак[494], да камыш, а то еще какая-то негодная трава; все это мы бросили, пашем малость и теперь только прикупаем, да арендуем земли у киргиз, там земля еще родит».
«Отчего же вы тут не сеете пшеницу или кукурузу, как киргизы?»
«От того, что воды нет, это только, значит, так называется поливная земля, а на самом деле воды нет, так, самая малость, так что даже на огороды не хватает, да летом пьем. А зимою этот арык замерзает, и мы берем воду из другого арыка, Джиргитал; там вода ключевая, теплая, и зимой не замерзает. Тот же Джиргитал для водопоя летом скота, да только киргизы до него не допускают. Был определен 100-саженный[495] к нему от наших пастбищ проход, да киргизы этот проход теперь запахали, а нам пройти нельзя, а когда пускаем наш скот по этим пашням, так киргизы бросаются на нас с палками. А запахали они этот проход из злости, что мы в другом месте по тому же Джиргиталу не пропускаем и их к воде, а не допускаем их потому, что они отказываются чистить арыки, как у нас был с ними уговор. А если нам не дать проходу для скота от пастбищ к Джиргиталу, так нам совсем и Успенского поселка не надо».
Это тот спор из-за части арыка, о котором мною было выше упомянуто.
Спрашивал я крестьян, какой урожай пшеницы дает им земля. Оказывается, что только в самом начале, 12 лет тому назад, они снимали с десятины до 100 и даже до 120 пудов[496], а на следующие годы уже меньше, а потом еще меньше. Теперь же только с самых лучших земель, где они еще запахиваются, снимают до 55 и 60 пудов, а в среднем лишь 30 и даже 20 пудов. В нынешнем же году староста снял со своего надела всего по 3 пуда, а то так, как и семян нельзя вернуть, и потому поля бросаются. В первый год вспаханное поле дает только чистую пшеницу; на второй год появляется немного овсюга, сорная трава, которая на третий год разрастается и уже начинает глушить пшеницу, а потом и совсем заглушает, и на земле начинает расти только один овсюг.
Когда овсюг молодой, зеленый, его можно давать скоту на корм, но крестьяне предпочитают жать его, когда он уже созрел и осыпался, обсеменив поля на следующий год, и соломой кормят скот. На дворах крестьян я видел целые скирды этого овсюга. Семя у него очень твердое, так что скот его не разгрызет, и зерна выходят непереваренными в помете. У зерен имеются длинные закрученные ости, так что стоит их только смочить, как они начинают крутиться в обратную сторону. Во время дождя зерна вкручиваются этими остями на разную глубину, чем обусловливается различная всхожесть семян. Если снять овсюг зеленым, то более глубоко сидящие семена начинают всходить; если скосить второй сход, то появляется третий в то же лето и т.д.
Один из способов борьбы с овсюгом, насколько мне известно из сельскохозяйственной литературы, заключается в нескольких перепашках поля, после чего овсюг исчезает.
«А пытались, – спрашиваю крестьян, – вы бороться с овсюгом частыми перепашками?»
«Да уж пытались, как не пытаться: только тут такая земля: чем чаще ее пашешь, тем больше этого самого овсюгу родится».
Спрашиваю крестьян:
«А как ваше здесь здоровье? Чем болеете, чем болеют дети, где лечитесь, когда у детей портятся зубы?»
«Мы так замечаем, что как приедут к нам из России работники, сразу крепче нас, а потом начинают болеть лихорадками, вот так же и мы. Лечимся, хину покупаем и принимаем. Лечебница далеко, в 40 верстах, ею не пользуемся. Дети вот и теперь болеют поносами и умирают, а портятся у них зубы уже на 7-м году».
Впоследствии я узнал, что у бывшего со мною мираба, парня 25 лет, нет уже двух зубов. Детей же я осматривал на улице и смотрел им в рот, действительно, есть порченые зубы.
«А школой, – спрашиваю, – довольны, видите от нее себе пользу?»
«Да как сказать? Так чтобы была польза, этого не видим. Вот сколько народу у нас училось в школе, а так, чтобы теперь могли хорошо читать и писать, этого нет».
Я заходил в избы и просил показать мне, какие у крестьян книги, и хотел проверить, умеют ли дети читать. Мать откликнулась: «Книги, как же, кажись, есть, – и стала рыться на полу под угловым столом, в каком-то хламе, – не то книжки, не то тетрадки». Но не нашла. «Да, видно, и забыла: нету. Весною еще как кончили школу, так, значит, все туда и вернули». Так мне и не удалось проверить.
«А как вы тут с батюшкой живете; мирно, не ссоритесь?»
Начинаются жалобы на батюшку. Он да пономарь вечно пьяны: то в смерть пьяными их из арыка поднимают; на Светлый праздник, вместо того чтобы служить в селе, священник уехал себе в город Наманган; пономарь [.Д1, а он их в церкви не читает. Звонит в колокол в 10 часов утра, а приедешь, его там нет.
Повреждение в документе.
«Так что мы и порешили: что ж в церковь ходить, так и не ходим».
Об отношениях успенцев с батюшкой было мне известно по слухам еще в Скобелеве, причем рассказывали так, что на священника они устраивают форменную травлю, а церкви объявили бойкот. Когда я был в Успенском, священник отсутствовал в селе. Он внезапно приехал ночью и, несмотря на то, что я встал рано утром, в 4 часа утра, оказалось, что священник внезапно снова выехал из села. Мне это показалось очень подозрительным.
Однако с этим священником я[497] все-таки впоследствии познакомился, случайно встретив его, уже на обратном пути, в Наманган, в церкви, куда я зашел во время богослужения. Просил его меня навестить.
Священник этот, Василий Савич Савченко, молодой человек, лет 26, родом донской казак, очень располагающей наружности, спокойный, разумный, душевный, очень осторожный на словах. Он мне, все больше под давлением моих настоятельных расспросов, рассказал понемногу, что долго бился с успенцами, желая им помочь и направить их на лучший путь. На примере собственного церковного надела (33 десятины) показывал им, как надо бороться с овсюгом, или шестикратными в лето перепашками поля, или посевом, по особому подбору, разных кормовых трав: на суходольных – клевера, вики[498], люцерны, эспарцета[499] , безостого костра][500], а на поливных землях – японской чумизы[501], японского сорго[502], гаоляна[503] – после чего земля снова становится как бы девственной для пшеницы, которая в первый год дает урожай сам 100 пудов и больше. Советовал им сеять рожь, которая дает урожаю много, до 200 пудов.
Только ничего из этого не вышло. Крестьяне находят шестикратную перепашку для себя сложной и утомительной. В разные новые травы не верят; ржи же не сеют потому, что на базаре она не имеет цены, а им надо получить такой урожай, чтобы сейчас же его продать и получить деньги. Как только снимут урожай пшеницы, так сейчас все везут на базар в город, там продают, а на вырученные деньги покупают водку, которую везут тайком в село и занимаются продажей ее среди киргиз, а зимою, когда бывает нужен хлеб, они снова его покупают в городе, часто в долг.
Вообще чувства хозяйственности нет; не сеют ни перца, ни моркови: «что мне сеять, пошел на базар да на 30 копеек и купил себе». На почве торговли водкой, разбавляемой обыкновенно ради прибыли водой, у крестьян нередко возникают ссоры с киргизами. В прошлом году крестьянин продал киргизу водки, а киргиз, зная, что тот торгует тайком, не захотел уплатить деньги. Зачалась драка, причем киргиз избил крестьянина так, что тот вскоре скончался, а в протоколе было сказано, что крестьянин умер от разрыва сердца.
«Вы думаете, отчего успенцы не вышли к вам навстречу, когда вы подъезжали к селу? Ночью прибыл к ним большой транспорт водки, так вот они его разбирали и прятали, чтобы вы не заметили». Крестьяне проводят время в пьянстве. Когда соберутся, то поют городские, фабричные песни – циничные, непристойные. По общему впечатлению, я склонен больше верить священнику, а не крестьянам.
В Намангане я виделся также с уездным землемером Винницким, который при первоначальном устройстве Успенского поселка отмежевывал крестьянам наделы и устраивал у них орошение. Я спрашивал его, почему он счел достаточным проведение одного арыка, был ли с киргизами разговор насчет количества пропускаемой из реки Пашаты воды, действительно ли была поставлена водомерная рейка, почему было сочтено, что прорытый арык может обслуживать все 76 наделов, почему не больше и не меньше, предшествовало ли условие относительно прохода в 100 сажень от пастбищ родниковой воде Джиргитала?
Ответ землемера Винницкого показался мне странным: никаких нареканий со стороны киргиз насчет количества пропускаемой воды сделано не было. Просто прорыли арыки и пустили воду, и все пространство земли, которое идет от арыка ниже по склону, назвали поливной землей и нарезали на ней 76 участков. А дальше только потому не считали землю поливной, что склон идет уже не вниз, а вверх, «а вверх вода не может течь […][504] счет рейки, а также 100-саженного прохода землемер ничего не […][505]».
Будучи теперь, уже с 14 Сентября, в Ташкенте, я встретился с представителем торговой фирмы «Соловьев» П. Н. Резником, который раньше служил участковым приставом в Наманганском уезде и рассказывал, как в его участке устраивалось тогда село Успенское. Он говорил мне о водоснабжении несколько иначе и уверял, что наши крестьяне просто не умеют чистить арык: много остается на дне травы, которая и поглощает воду, а кроме того, надо уметь, при чистке, копать землю, давая определенный наклон, устраивать запруды и проч.