Про нравственность же их и про их безнадежность рассказывал мне приблизительно в том настроении, как и о. Василий. Очень характерен следующий его рассказ, как […][506] бессилие всего общества, которым вертят по своему усмотрению четыре человека (Линский, Рашенко и др.). Биржевой маклер […][507] подарил Успенскому поселку 4 отличных новых плуга, по 23 рубля, с тем чтобы плуги эти давались беднейшим крестьянам поселка для обработки полей. На следующий год пристав Резник прослышал, что общество решило продать эти плуги с аукциона. Это его удивило, и пристав сам явился на аукцион. На месте были уже главные воротила всего этого Линский, Рашенко и друг. Оценены плуги были в 3 рубля.
«Что произошло, – спрашивает пристав, – и к чему вы их продаете?»
«На работу они теперь уже совсем не годятся, устарели, испортились, вот всем сообществом порешили их продать, а вырученные деньги зачислить в общественные суммы».
Торг вначале шел очень вяло: казалось, никто больше 3 или 5 рублей не оценивал плугов. Пристав сразу накинул 10 рублей. Воротилы этого дела удивились: «К чему ему такие плуги?» – «Да так, хозяйством хочу заняться». Кончился торг, при постоянных надбавках пристава, тем, что плуги были куплены Линским, Рашенко и еще двумя крестьянами в свою собственность по 25 рублей за плуг. Деньги эти пристав приказал зачислить в общественные суммы, с тем, чтобы на них выписать такие же новые плуги, и с тою же целью, для раздачи обедневшим.
Когда я был в Успенском, я не знал еще этой истории, но я поинтересовался общественными суммами и книгами, какие ведутся. Оказалось, что из книг ведется только одна книга по рабочему и молочному скоту у населения, при этом вся она расшита, страницы перевернуты. Книга эта понадобилась потому, что крестьяне на лето нанимают пастуха и приходится делать раскладки, по сколько копеек выходит сбору на каждый двор. Никаких общественных сумм нет, и книга для них не заведена, и крестьяне мне объяснили, что в общественные суммы зачисляются ими только остатки от сборов на наем пастуха, а так как эти остатки выражаются копейками, то и держатся в памяти, безо всяких записей.
В бытность мою в Успенском у меня явилась мысль, нельзя ли выбрать из успенцев хотя одного трезвого человека, с тем чтобы как-нибудь поручить ему научать и показывать крестьянам, как следует вести хозяйство. У собравшихся вокруг меня крестьян я спрашивал, нет ли среди них хотя одного вполне трезвого и совершенно непьющего человека. С первых же слов они назвали имена своих воротил: Линский, Рашенко. Я им заметил, что если они говорят неправду, то ведь все равно толку из этого никакого не выйдет, так как[508] можно сведения получить и стороной, а что мне хотелось бы только такому надежному человеку поручить вести показное поле, так чтобы они знали, как из плохой земли можно сделать плодородную. Тогда они в один голос назвали Никиту Пятенко.
На следующий день я посетил избу этого Пятенко. На этот раз крестьяне сказали, должно быть, правду: и чистотой избы, и видимой хозяйственностью (была, напр., швейная машина) видно было, тут живет человек другого оклада. Никита Пятенко ни на что жалуется; у него все идет ладно, а сверх своего землепашества он занимается еще на стороне пчеловодством, и показал мне центробежку, сделанную лично им. У него и огород в порядке, и фруктовый сад. Оказалось, однако, что этот, по-видимому, единственный в селе не пьющий водки, вовсе не крестьянин, а бывший сельский учитель, а потом он служил в Киевской Лавре начетником. По посторонним отзывам до моего сведения дошло, что Никита Пятенко держит себя совершенно в стороне от общества и живет своей жизнью.
Вот совершенно откровенное мое впечатление от посещения успенцев: сброд случайных людей, без всякой внутренней связи, безо всякого нравственного устоя.
Очень может быть, что значительную долю вины в настоящем положении успенцев следует отнести просто к недостаточной энергии функционирования тех правительственных органов и лиц, на которых возложены действия по осуществлению надзора и по службе. Так, например, в селе запрещены питейные заведения, а тайная продажа водки преследуется законом. Как же могло случиться, что при этих условиях русский поселок обратился в какой-то сплошной кабак, губящий не только людей, но и то государственное дело, которое заложено здесь как идея? Школа дает недостаточно. Казалось бы, следовало отнестись к делу не только с формальной стороны, но и по существу, присоединив к предметам преподавания и показное сельское хозяйство.
Но, может быть, корень зла лежит гораздо глубже, пожалуй в самой мысли
О даровом наделении землей. Только чувство собственности воспитывает человека в упорстве и труде над собственным клочком земли, с тем, чтобы поднять его ценность и оставить достаток, после себя, семье. Но когда человеку дают участок даром, предупреждая его, что собственником участка является казна, которая может во всякое время и отобрать землю, тогда это воспитывающее чувство собственности пропадает и получается легкий вывод: «если нам этого источника не дадут, так нам и всего твоего Успенского села не надо». Очень просто: бросил да ушел, не свое ведь, и не жаль. Это та же община, но только, так сказать, казенная.
Извиняясь перед Вашим Высокопревосходительством за несколько, быть может, необычное, по своей откровенности, письмо, долгом считаю доложить, что оно внушено не чем иным, как моим искренним желанием помочь беде и моим убеждением, что всякое живое дело совершенно бесплодно и обречено на гибель, если изъять из обращения прямой язык и заменить его языком туманным и условным. Периодически доставляемые ведомости «о состоянии русских поселков» не дают никакого представления о их состоянии. От этого язвы идут только вглубь и распространяются, а между тем совершенно необходимо их лечить: это важно не столько для нашей Администрации, сколько для нашего государственного благополучия.
Некоторые паллиативные меры[509] по водоснабжению села Успенского мною будут приняты теперь же.
В той же поездке мною сделаны еще некоторые наблюдения, имеющие связь с мерами по борьбе с разбоями, с совершенно неправильной постановкой у нас вопроса о пересылке денежных сумм, отчего только напрасно отвлекаются войска от их прямого назначения обучаться и готовиться к войне, и проч. Соответствующие мои мысли будут доложены Вашему Высокопревосходительству или дополнительно, письмом, или в официальных представлениях. Я имею в виду еще поездить по области, с тем чтобы наблюсти побольше фактов, ради их осторожного обобщения и выработки наиболее легко приемлемых мер.
С глубочайшим почтением и совершеннейшей преданностью имею честь быть.
Вашего Высокопревосходительства покорным слугою А. Гиппиус
ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 17. Д. 748. Л. 75-180. Подлинник. Машинопись.
III. Ислам и его институты. Мусульманская политика
В этой главе представлены документы, имеющие отношение к некоторым вопросам исламской политики Российской империи в Туркестане. Мы постарались подобрать документы таким образом, чтобы показать всю сложность и противоречия колониального (имперского) дискурса[510], особенно что касается восприятия и понимания русскими чиновниками и экспертами ислама вообще и, в частности, их взгляд на функции его институтов и традиционных учреждений, оценки статуса и «обязанностей» богословов-консерваторов разного ранга или их визави – реформаторов (джадидов). Здесь же представлены документы (их едва ли не самое большее число в разделе), которые появились как реакция на знаковые события в Туркестане. Речь идет об Андижанском восстании 1898 года и его последствиях. Восстание оживило дискуссии относительно форм административного контроля над мусульманскими институтами, поставило вопрос об усилении разведки, проблемах международного контекста в «исламской политике» ит.д. Публикуемые здесь документы показывают, что даже такое бурное обсуждение на всех уровнях власти и масса принятых «решений», «инструкций» и «положений», серьезных изменений в исламскую политику, а самое главное, в образ жизни самих мусульман не внесли.
Б. М. Бабаджанов
3.1. Ислам в Степи
Главу открывают документы, в которых обсуждается отношение Российской империи к меняющейся религиозной ситуации среди казахов и киргиз. Логика такого подхода основана на сконструированной идее о том, что в отношении религии казахи (которых называли «киргизами») весьма индифферентны, исламизированы лишь формально[511], а значит, более всех готовы к «православному окультуриванию»[512].
Однако идеи православного миссионерства в Степи не нашли поддержки колониальной администрации. Более всех известна позиция первого генерал-губернатора Туркестана К. П. фон Кауфмана (1867-1882), который ограничил активность мессианских обществ Православной церкви в Степи.
Судя по риторике представленных документов, мессианство можно было разделить на его активные и пассивные формы. В первом случае за дело брались члены мессианских сообществ, выполняя свою прямую функцию[513]. Для них православное мессионерство совпадало с имперскими интересами государства. Более трезвая оценка возможностей, а самое главное, последствий мессионерства исходила преимущественно от военных и чиновников на местах, в частности, от фон Кауфмана (1867-1882). В опубликованных здесь документах хорошо представлена его позиция относительно мессианства (как мусульманского, так и православного) в Степи. Он не жаловал ни тех, ни других. Так, фон Кауфман оставил без ответа письмо обер-прокурора Святейшего Синода графа Д. А. Толстого, просившего поддержать распространение христианства в Степи