[544]. О реакции простых людей известно меньше, хотя в ее среде фигура Дукчи Ишана со временем стала мифологизироваться, его роль в качестве предводителя восстания забываться, а деяния связываться с воображаемыми чудотворствами[545].
Авторы записок признали относительную ограниченность собственно восстания, или, как пишет начальник Маргеланского уезда полковник Брянов: «…в Фергане масса населения тоже не принимала активного участия в "газавате". Следовательно, особенность ее …заключается в том, что в ней всегда откуда-то готов контингент смельчаков, с дикою удалью бросающихся на смерть за идею "газавата"».
Как сообщает глава андижанского гарнизона, на который было совершено нападение отряда во главе с предводителем восстания Дукчи Ишаном, «от начала нападения туземцев до их бегства прошло не более десяти или пятнадцати минут». Однако эти минуты имели далеко идущие последствия, заставляя чиновников, экспертов по исламу, журналистов и русских граждан империи пересматривать отношение к мусульманам и исламской политике. Или, как удачно заметил Ал. Моррисон: «…Андижанские события, казалось, подтвердили представления русских о присущем туркестанским мусульманам природном "фанатизме" и вытекающей отсюда угрозе исламского мятежа и священной войны (газавата). Многие представители властей также утверждали, что это восстание свидетельствовало о новой, панисламской угрозе…»[546]
Опубликованные здесь записки (рапорты, докладные) составлены сразу после восстания главами уездных администраций (Маргелана, Коканда, Андижана и Намангана). Интересен обширный официальный Отчет генерал-лейтенанта Королькова (главы следственной группы). Эти документы можно воспринимать как первые попытки обширного анализа произошедшего. Точка зрения их составителей, если исключить обычные фобии, неприязнь к мусульманскому духовенству, естественную настороженность, больше всего отражают проблемы реального воплощения колониальной (в том числе «исламской») политики на местах, причин и форм взаимной неприязни (естественно, с точки зрения администрации), перемены в восприятии власти среди автохтонного населения, проблемы управления и др. Таким образом, описание ситуации в записках часто выходит за пределы непосредственных причин Андижанского восстания. Однако такие отступления сами по себе интересны, например, как взгляд администрации на сложившуюся религиозную ситуацию в Ферганской долине и в целом в Туркестане, на работу т.н. «народных судов», на проблемы в оценке преступлений, находящихся в ведении имперских или казийских судов и т.п. Интересна так же информация по поводу особенностей функционирования общины Дукчи Ишана. Кроме подробных описаний собственно восстания, списков участников исследователям будут важны результаты расследований (на основе документов, опросов и проч.) причин возвышения авторитета Дукчи Ишана и роста популярности его общины, которая фактически создала локальную систему шариатского надзора за поведением мусульман. Так, начальник Маргеланского уезда полковник Брянов пишет, что во время обыска в его ханака был найден документ с печатями кадия и подписями семи сельских старшин со свидетельством о том, что Ишан назначается ответственным «для разъяснения и растолкования повеления Божьего», и даже имеет право наказывать тех мусульман, кто отступит от предписанных норм поведения[547].
Приведенный в записке Брянова перевод искажен. Видимо, это документ, который упоминается в анонимном житии Дукчи Ишана[548]. Собственно, речь идет о «назиданиях», которые брали на себя некоторые суфийские ьиайхи, особенно в братстве накшбандиййа-муджадиййа, дабы поддерживать общину в рамках религиозно-этических предписаний[549]. В житие эта традиция передана в обычной формулировке: «Амр ал-ма′руф ва нахи ′ан ил-мункар» (Повеление одобряемого и воздержание от запретного). Правда, в случае Дукчи Ишана можно говорить
О профанации названной традиции, поскольку, во-первых, есть серьезные сомнения в уровне его знаний (назидания «Амр ал-ма′руф…» обычно берут на себя хорошо осведомленные богословы – муджтахиды). Во-вторых, традиция назиданий не сопровождаются телесными наказаниями (если, конечно, верить тому, что в документе действительно содержалось условие о праве Дукчи Ишана наказывать нерадивых). Видно, что Дукчи Ишан и его окружение пытались взять на себя функции ханской службы мухтасибов (называемых pa′i/сами), то есть блюстителей исполнения предписанных норм религиозного поведения. Именно это обстоятельство возмущает полковника Брянова. Он видит в этом признак «хаотичного состояния Ферганы» и добавляет: «Волостные управители, сознаваясь в приложении к документу печатей, даже не видят в этом преступления; они убеждены, что вопрос этот касается лишь их внутренней мусульманской жизни, до нас не касающейся. Такая странность взглядов у туземной администрации могла породиться лишь благодаря нашему удалению от внутренней жизни управляемого нами населения».
Очевидно, что логика мышления военного чиновника и его «подопечных» неодинакова. Едва ли он был способен понять мусульман, пытающихся через свои традиции (пусть даже профанированные) самим определять нормы своего общественного поведения. С этой точки зрения они тоже не были способны понять полковника Брянова, для которого право на репрессию и наказание имеет только государство, которое, как полагал чиновник, не должно отдаляться даже от «внутренней жизни» мусульман. Здесь можно увидеть очевидный призыв отказаться от действующего в той или иной степени принципа игнорирования ислама и мусульман.
Автор другого документа, генерал Корольков (он же глава следственной группы), старательно отыскивал признаки стимулирования восстания «из-за границы», замечая, что «было бы особенно желательно выяснить степень вредного влияния, шедшего из Турции и Афганистана». Доказать это «вредное влияние» именно на участников Андижанского восстания не удалось, а приведенные в генеральском отчете доводы едва ли имели прямое отношение к порывам восставших. В этом же контексте следствие пыталось использовать опубликованный ниже перевод документа (назван «Фирман султана»), дающего право Дукчи Ишану набирать собственных учеников («Иршад-нама»). Документ нашли во время обыска Дукчи Ишана (Отчет генерал-лейтенанта Королькова). Оригинал этого документа не найден. Хотя даже из перевода видно, что перед нами очевидная подделка. Согласно Иршад-нама Дукчи Ишан получил право на передачу «секретов накшбанди-муджадиййского пути» якобы от самого турецкого султана ′Абд ал-Хамида II (якобы через своего учителя, духовная связь с которым тоже не подтверждается ничем). Подделка была установлена, и генерал Корольков переквалифицировал документ как «шантаж частного характера». В чем был «шантаж», пояснений нет.
В этом же отчете приведены фрагменты допроса Дукчи Ишана. Его ответы (естественно, с желанием каким-то образом оправдать собственные действия) также интересны как образцы его притязаний на статус «восстановителя религиозной нравственности» и восприятия собственных задач. Однако это взгляд человека, уже схваченного после неудачного бунта. Расследование группы генерала Королькова выявило ряд других причин роста популярности общины Дукчи Ишана. Важно, например, что Ишан, поначалу так охотно использовавший социальное недовольство своих последователей, все более тяготился их ожиданиями чуда и явно терял контроль над их протестными порывами, а потому переложил все текущие дела на своих подопечных. Это состояние Дукчи Ишана хорошо видно из описания одного из его биографов – Фазил-бека, который, по рассказам очевидцев, показал, как Ишан задолго до восстания явно избегал встреч со своими последователями, не принимал их порывов немедленно начать восстание, как всегда, полагаясь на чудо. Этот же автор описал церемонию «поднятия в ханы» Ишана против его воли[550].
Все составители представленных записок обязательно стараются доказать, что «Андижанский бунт» есть логическое продолжение имевших место в прошлом локальных вспышек недовольства, направленных против властей. Такой контекст призван был доказать неблагонадежность «обласканных властью мусульман», склонность к бунтам и т.п. Причем эти же данные постепенно переходят в похожие аналитические записки или рапорты более высокого начальства, вновь закрепляя образ «фанатичного мусульманина». Тем не менее религиозная фанатичность в глазах части авторов записок не стала главной причиной Андижанского восстания. Или, как пишет упомянутый полковник Брянов, «объяснить это [Андижанское восстание] одним фанатизмом нельзя, так как фанатизмом заражены одинаково мусульмане всех трех областей[551]». Местные начальники (как видно из записок) не видят в такого рода бунтах большой опасности для русской власти в силу их слабой организации и отсутствия ясных планов и оружия у восставших. Тем не менее они уверены, что неожиданное для властей возникновение «очагов газавата» объясняется негласной поддержкой, либо чаще «равнодушным молчанием» местного населения, которое, как заметил начальник Маргеланского уезда, в силу своего фанатизма было и остается «скрытным и лживым», а потому не сообщает вовремя местным властям о готовящихся бунтах. Такого рода ремарки во всех записках звучат как упреки в адрес «неблагодарных туземцев», которые, как уверены авторы записок, не привыкли еще к русской власти, одарившей их свободами, и живут ностальгией по власти «ханского времени», которую уважали именно за ее твердость и безжалостность[552]