. Генерал Корольков уверен, что «всем, кто знает Восток, а в особенности Среднюю Азию, хорошо известно, что представитель власти должен высоко стоять над туземцем».
Подобными нехитрыми логическими построениями, выраженными в обычных имперских (ориенталистских) штампах, авторы записок стараются подвести к другой, и едва ли не главной, на их взгляд, причине Андижанского восстания, состоящей в изменении форм колониального правления. Речь шла о Положении по управлению Туркестанским краем в редакции 1886 года и введенном в действие в 1887 г., в котором, согласно общеимперским законам, были разделены административная и судебная власти, а царские чиновники не могли влиять на решения судов, не имели права напрямую вмешиваться «в дело выборов чинов местной администрации» (статьи 87, 88 Положения). Начальник Кокандского уезда считал, что ответственность за развал «военно-народного» (то есть прямого административного) управления возложил на Комиссию тайного советника Ф. К. Бирса (работал в 1882-1885), задачей которого было «установление однообразия в порядке управления краем с внутренними губерниями Империи». Однако туркестанская администрация обвиняла его в том, что он не учел местных условий.
Способ управления, основанный на единоначалии, как полагали местные военные чиновники, более всего отвечал «чаяниям народа, веками воспитанного в таком духе твердой и единственной власти». Авторы всех представленных здесь записок утверждают, что местное население не оценило полезность нововведений, инициированных Комиссией графа Гирса, а плодами выборной системы воспользовалась духовная элита и богатое сословие. А самое главное, ситуация, когда суды не только не подчинялись властям, но даже действовали вопреки им, привела как будто бы к полной дискредитации действий и статуса администрации в глазах «туземцев». Генерал Корольков назвал эту ситуацию «двоевластием», которое сильно понизило «значение уездных и других начальников, что уронило в глазах туземцев русскую власть вообще», а потому следует вернуть «русской административной власти прежнее обаяние, столь необходимое в полудикой азиатской стране с фанатичным мусульманским населением». Прибегая к подобной и похожей аргументации, авторы записок предлагают вернуться к введенному фон Кауфманом «военно-народному» управлению, централизовать власть и расширить дисциплинарные права администрации, отменить выборы волостных управителей и народных судей, вернувшись к их назначению.
Итак, необходимость восстановления былой патриархальности власти и тоска по единоначалию заметна во всех представленных отчетах. Однако их составители противоречат сами себе. В своих записках они называют почти с десяток восстаний местного населения, имевших место в Туркестане до 1898 г., со значительно большим числом жертв и растянувшихся на гораздо больший срок, чем Андижанское восстание. Между тем все упомянутые в записках бунты возникали именно во времена т.н. «военно-народного» (а точнее прямого административного) управления, когда в распоряжении местной администрации было намного больше штатов и властных полномочий. Таким образом, возникает ощущение, что начальники областей пытались направить возможные «оргвыводы» высокого начальства по восстанию в свою пользу.
Все опубликованные ниже документы объединяет исключительная неприязнь к «фанатизму мусульман». Как пишет генерал Корольков в своем отчете: «Главная причина рассматриваемого мятежа заключается в мусульманском фанатизме, повсеместно значительно оживившемся в последнее время и нашедшем в данном случае такого влиятельного ревнителя, каким был миньтюбинский ишан».
Носителем этого фанатизма, на взгляд чиновников, было «духовное сословие», от которого ожидали «неповиновения и подвохов», «возбуждения ненависти к русским и фанатизма». При этом классификация «духовенства» у авторов всех представленных отчетов очень приблизительна, выдающая очень смутное представление об иерархии мусульманских богословов, юристов, или обычных служителей культа (шайх ал-исламов, факихов, мударрисов, чтецов Корана, имамов, суфиев идр.), не говоря об особенностях их традиционных функций. Чиновников раздражали его независимость, невозможность его контролировать, особенно когда речь шла о назначении кандидатов на «религиозные посты». «Духовенство» подозревали в горячем желании реставрировать ханский режим, обвиняли в истязаниях собственного народа, в постоянной антиправительственной пропаганде и т.п. Однако обвинять «духовенство» (в том смысле, как это делали колониальные чиновники), и особенно его элиту, в сочувствии Андижанскому восстанию или даже в «прямом в нем соучастии» было совершенно бессмысленно, поскольку подавляющее большинство из них (даже те, кто в действительности не сочувствовал колонизаторам) осудили сам факт восстания, резко критиковали все действия его предводителя «ишана из черни» Мухаммада-′Али[553]. Это же подтверждает упомянутая Записка генерала Королькова, который привел перевод текста т.н. «Воззвания газату» Дукчи Ишана, под которым печати приложили только 12 человек, «людей более или менее влиятельных». Он полагает, что большего количества людей, кто бы сочувствовал восстанию, не нашлось, поскольку они «сознавали несоразмерность слабых средств ишана» с силою российской армии. Сами мусульманские авторы объясняют свое неучастие и осуждение Ишана иначе[554]. Хотя мнением местных историков, богословов или, скажем, поэтов, похоже, мало кто из чиновников интересовался, ибо вердикт о «ненадежности» или «фанатизме» сословия духовенства был вынесен задолго до Андижанского восстания[555].
Примеры социальной несправедливости среди мусульман и последствия резкой экономической дифференциации[556] тоже возложены на духовенство, в том числе на казийские (шариатские) суды. Никто из авторов отчетов не скрывает своей неприязни к ним и предлагает отказаться от выборности «народных судей», вернувшись к системе их назначения и прямой зависимости от инстанций местных властей, изъятие ряда дел из их юрисдикции. Вольно или невольно в отчетах поднимаются проблемы функционирования казийских судов (необразованность некоторых кадиев, коррупция, профанация норм шариата и т.п.). Однако повальное обвинение (на нескольких примерах) всех судов и судей без исключения заведомо создавало негативные образы и тени «врагов империи», но там, где их было меньше всего.
И, конечно, больше всего из «фанатичного духовенства» достается суфиям («ишанам»). И хотя вновь заметно крайне слабое представление о суфизме, особенно о его истории и о разных формах бытования его в Средней Азии, ишаны заранее были обвинены в «негласном распространении» вредных для властей идей. Хотя прямых и достаточно обоснованных примеров не приводится. Похоже, примера Дукчи Ишана тоже оказалось достаточно, чтобы еще раз сделать так далеко идущие выводы об «ишанизме», якобы несущем опасность империи. Хотя очевидно было, что «документы», найденные у Дукчи Ишана, якобы обосновывающие его статус в качестве суфийского наставника, поддельные.
Как примеры резонанса Андижанского восстания в других районах Туркестана здесь приведены докладные записки участкового пристава Ура-Тюбе штабс-капитана Скварского и помощника начальника Чимкентского уезда штабс-капитана Н. Лыкошина (в будущем известного востоковеда). Они показательны в том смысле, что еще раз доказывают локальность собственно восстания. Попытки выявить «иностранный след» (в отчете Скварского) вновь не кажутся убедительными. Наблюдения чиновников и их осведомителей показали, что, как и всякое резонансное событие, собственно восстание и особенно фигура его предводителя Дукчи Ишана стали окружаться мифами в регионах.
Таким образом, Андижанское восстание 1898 года, несмотря на локальность, имело серьезный резонанс, как в центре Российской империи, так и на ее окраинах. Жестокая и неадекватная расправа властей с прямыми и косвенными участниками вооруженного выступления не помешала мусульманской религиозной элите воспринимать восстание с неодобрением, используя любую возможность для публичной критики «зазнавшегося Ишана из черни» (т.е. предводителя восстания – Мухаммада ′Али, по прозвищу Дукчи Ишан), за его «неразумное нарушение фетвы о мире с Белым Царем»[557]. Религиозная элита, следуя сложившемуся среди большинства местных богословов восприятию занятой Российской империей территории как «Прибежища [взаимного] согласия» (Дар ал-ахд/сулх), не считала это вооруженное выступление легитимным с точки зрения предписаний фиюса[558].
Однако большинство российских чиновников и колониальных экспертов Туркестана, даже те, кто до восстания поддерживал лозунг «игнорирования ислама»[559][560], не проявил такой же толерантности к большинству мусульман, не поддержавших восстание, напротив, предложил отказаться от политики невмешательства в религиозную жизнь «туземцев» и ужесточить контроль. При генерал-губернаторе того времени С. М. Духовском (1898-1900) под руководством достаточно лояльного эксперта, ранее (до Андижанского восстания 1898 г.) поддерживавшего упомянутую формулу «игнорирования ислама и деятельности исламских учреждений», В. П. Наливкина[561] был составлен «Всеподданнейший доклад», в котором предлагалось ужесточить «магометанскую политику»[562]. Тень «мусульманского фанатизма», как самый устойчивый штамп в фобиях, усилившихся после Андижанского восстания, еще долго мелькала в массе отчетов, докладных и иных документах русских чиновников (см. также документы в других разделах).