Однако в столице Империи нашлись более трезво мыслящие политики, кто предложил не делать никаких далеко идущих выводов по этому докладу, отказавшись от ужесточения исламской политики. Ключевую роль здесь сыграло мнение министра С. Ю. Витте, который своей ответной «Запиской» постарался остудить горячие головы, настаивая на том, что любые необдуманные шаги в этом вопросе (то есть ужесточении контроля и наказаний) могут привести к неконтролируемым последствиям[563].
Тем не менее для туркестанской администрации «на местах» «андижанская смута» еще долго оставалась поводом к страхам перед выдуманным, но уже прочно занявшем место в головах местной администрации штампом о «природном мусульманском фанатизме». Страх порождал такое же фанатичное рвение чиновников и экспертов разных уровней, развернувших кипучую деятельность (часто на бумаге) за «спокойствие в крае», в попытке противостоять против серьезно преувеличенной «панисламистской угрозы», как это обычно формулировалось в документах и официальной переписке того времени. Однако страхи администрации (граничащие порой с паранойей) перед «возможными выступлениями туземцев-мусульман» никак не решали основные проблемы взаимоотношений автохтонного населения с администрацией или переселенцами, напротив, накапливали негативную информацию, которую исследователь индийского колониализма Кристофер Бэйли назвал «информационной паникой», анализируя похожие примеры в Британской Индии[564].
«Информационная паника» вокруг серьезно преувеличенной «панисламистской угрозы» в Туркестане не просто закрепляла негативный образ «туземца» («фаната-мусульманина»), она пожирала ресурсы, заставляя создавать новые и новые «службы» (для разведки, слежки и охраны), которые раздували бюджет колониальных окраин и отвлекали средства от массы других проблем[565].
Внешнеполитическим рефреном «мусульманского фанатизма» в Российской империи всегда оставалась Османская империя. Дукчи Ишан и его окружение сами создали миф о поддержке султаном их «газавата». Хотя во время следствия по Андижанскому восстанию доказать эту связь следствию не удалось. Этот страх перед возможной конфессиональной или политической поддержкой «мусульманских фанатов» в Туркестане и соседних ханств турецкими султанами был серьезно преувеличен. Между тем «поддержка» Турцией своих единоверцев, даже в момент захвата и аннексий территории ханств Средней Азии, не шла дальше дипломатических шагов (письмо с протестами, формальные требования, адресованные царю, вернуть захваченные территории и т.п.)[566]. Во внешней политике разваливающейся Османской империи дела и чаяния мусульман Средней Азии, как до колонизации, так и после нее, были едва ли не на самом последнем месте (см. выше). Слишком мало ресурсов и слишком много собственных проблем (от Балкан и до Саудовской Аравии, Египта и др.) у нее было, чтобы так уж страстно желать, а самое главное, суметь решающим образом влиять на мусульман в Средней Азии, тем более организовать их газават под собственным руководством. Доказать достаточную эффективность действий «турецких» или иных «подозрительных эмиссаров» с правительствами Османской Турции или иных мусульманских стран, тем более их прямую «шпионскую деятельность» никогда не удавалось.
Б. М. Бабаджанов
ОТЧЕТ
по расследованию обстоятельств восстания туземцев Ферганской области в Мае 1898 г. 3 Августа 1898 года. № 240, г. Ташкент
Господину Туркестанскому Генерал-Губернатору Получив по званию И. д. Туркестанского Генерал-Губернатора, от Военного Губернатора Ферганской области Генерал-Лейтенанта Повало-Швыйковского телеграмму от 18-го Мая о нападении на андижанский лагерь шайки туземцев под предводительством ишана Мухаммад-Али-Хальфа, объявившего священную войну против неверных, я немедленно телеграфировал об этом Военному Министру и Вашему Высокопревосходительству и предписал повсеместно в крае принять меры предосторожности, усилить бдительность в войсках и установить строгую охрану лагерных мест. Независимо сего, я телеграфировал Военному Губернатору Ферганской области о возложении на него командования всеми войсками этой области и о принятии мер для охраны железной дороги, затем приказал двинуть из Ташкента через перевал Кендыр-даван в Наманган сотню 5-го полка Оренбургского казачьего войска, а из Самарканда в Андижан по железной дороге – сотню 2-го полка Уральского казачьего войска ввиду необходимости усилить кавалерию области как для преследования мятежников, так и для освещения различных местностей Ферганы. О сделанных распоряжениях были посланы по телеграфу донесения Военному Министру и Вашему Высокопревосходительству.
20 Мая мною были получены от Военного Министра и Вашего Высокопревосходительства телеграммы, коими утверждены сделанные мною распоряжения и, во исполнение Высочайшего повеления, мне предписывалось отправиться в Фергану и лично произвести расследование о виновности лиц, допустивших нападение на русские войска; выяснить виновность туземцев и чинов Администрации, а равно и поведение войск; подвергнуть участников беспорядков полевому суду с предоставлением права конфирмации приговоров; экстренно вызвав из Керки Генерал-Майора Ионова, поручить ему командование всеми войсками Ферганской области, а Генерал-Майору Чайковскому – управление этой областью, отстранив Генерал-Лейтенанта Повало-Швыйковского от должности; сменить уездного начальника; удалить от должности Ассакинскаго участкового Пристава капитана Еникеева, и вообще принять меры для решительного подавления фанатического движения.
Вследствие сего я немедленно снесся с начальником работ по постройке Самарканд-Андижанской железной дороги, прося его сделать распоряжение о скорейшем изготовлении для меня поезда, и образовал ввиду предстоявшего отъезда из Ташкента и свойства возложенного на меня поручения Путевую Канцелярию из следующих лиц: управляющего ею – Старшего Штаб-Офицера для поручений при Туркестанском Генерал-Губернаторе Полковника Девеля, Делопроизводителя – и.д. редактора «Туркестанских Ведомостей» Подполковника Романовича, переводчика – Коллежского Асессора Диваева, а для поручений по военной части: Генерального Штаба Капитана Дюгаева и причисленного к этому штабу Штабс-Капитана Шеманского и предложил Военному Прокурору Туркестанского военно-окружного суда Генерал-Майору Долинскому и Военному Следователю по особо важным делам Полковнику Некрасову отправиться вместе со мною в Ферганскую область.
По изготовлении в двенадцати верстах от Ташкента поезда я выехал со всеми этими лицами по назначению. Прибыв к вечеру 21-го Мая на узловую станцию Хавает[567], где чрез некоторое время к моему поезду присоединился воинский поезд из Самарканда с сотнею 2-го полка Уральского казачьего войска, я, при дальнейшем следовании будучи на станции Ходжент, приказал ввиду возможных повреждений рельсового пути злоумышленниками и паники, распространившейся между служащими на линии, Ходжентскому уездному Начальнику лично, а Коканскому, Маргеланскому и Андижанскому уездным Начальникам по телеграфу возложить ответственность за железную дорогу на жителей прилежащих к ней местностей и уже в ближайшую ночь имел возможность убедиться, что население выставило от себя охранителей пути. На станции Ходжа-Магиз я имел свидание с Генерал-Лейтенантом Повало-Швыйковским, причем предложил ему немедленно отстранить от должности капитана Еникеева. Что же касается устранения от должности Генерала Повало-Швыйковского, то по обстоятельствам делая нашел необходимым держать это распоряжение в секрете от него до прибытия в область Генерал-Майора Чайковского, которое ожидалось через два дня.
По приезде в 1 ч. дня 23-го Мая в Андижан я немедленно командировал Военного Прокурора и следователя для осмотра содержащихся под арестом в крепости виновника мятежа ишана Мухаммад-Али и других арестованных, которых было 80 человек, а сам, выслушав доклады Воинского и уездного Начальников, а затем Прокурора и следователя, установил к вечеру этого же дня новый караульный наряд и отдал распоряжения на случай тревоги, новых случайностей и беспорядков, а также для широкого в последующие дни освещения окрестностей Андижана. Военному Прокурору мною было предложено начать со следующего же дня под личным его наблюдением производство следствия. С этого же дня я начал производить возложенное на меня расследование, причем с самого начала обратил особое внимание на выяснение поведения 4-й и 5-й рот 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона во время нападения на их лагерь 18-го Мая мятежников.
Не приводя здесь перечня всех моих распоряжений, которые известны из ежедневных донесений моих Военному Министру и Вашему Высокопревосходительству, я здесь почитаю долгом доложить только о некоторых обстоятельствах, как необходимых дополнениях к этим донесениям. Признав полезным для успешности занятий иметь всегда при себе всех лиц, прибывших со мною в Андижан, я остановился вместе с ними в здании бывшего Военного собрания, расположение которого позволяло отвести удобное помещение под камеру Военного Следователя. Занятия всех чинов начинались обыкновенно с 8 ч. утра, а нередко и ранее, и шли в течение всего дня, оканчиваясь поздним вечером, а иногда и ночью. Ежедневно в определенный час один из чинов Путевой Канцелярии отправлялся к телеграфному аппарату местного почтового учреждения, и путем непосредственных переговоров с уездными Начальниками и другими лицами получались все новейшие сведения и были передаваемы, сообразно им, те или иные распоряжения. Такая организация дела давала возможность постоянно знать о происшедших переменах, судить об общем положении дел во взаимной их связности и, имея под рукой все данные, принимать соответствующие меры.