Рецензент ферганского Проекта Г. Федоров резонно заметил, что неоправданный и тотальный контроль, предложенный в ферганском Проекте, лишь только усилит «ненависть к русским». Он же отметил, что перепоручение управления проектируемой организацией не муфтию, а «лицу русского происхождения, пусть даже хорошо знающему ислам и туземные условия», «кроме презрения ничего в глазах народа не заслужат». Следовательно, такой Комитет не способен «изъять Туркестанское мусульманство от заграничного влияния».
Как ожидалось, ферганский Проект в категоричной форме не допускал введение в состав «духовных и приходских сословий» членов суфийских групп («недозволенными правительством обществами или учениями: мюридизмом и дервишизмом»). Слишком свежо было воспоминание об Андижанском восстании 1898 года, предводитель которого Дукчи Ишан стал прочно ассоциироваться с суфизмом. Такое же отношение к суфизму заметно и в самаркандском Проекте. Однако рецензент отметил, что одновременно деятельность таких «суфийских» групп, вроде ишанов и маддахов, допускается в предложенном уставе Комитета. Иными словами, ясного определения о том, кто же подпадает под определение «недозволенные общества», в том числе «суфиев», «ишанов», не предложено.
В остальных пунктах ферганского Проекта (касательно образования и вакфов) рецензент увидел те же недостатки, что и в самаркандском Проекте. Например, он не разделил оптимизма составителей проекта из Ферганы, которые полагали, что полное игнорирование вакуфных имуществ, «погрязших в коррупции и кражах», приведет к тому, что они естественным образом придут в упадок, а вместе с ними и те религиозные учреждения, которые финансировались за счет этих фондов пожертвований. Правда, Г. Федоров критикует такой оптимизм в обычном на то время контексте, навеянном Андижанским восстанием. Иными словами, он открыто говорит, что в исламском обществе «на глазах русской власти» появляются новые «вакуфные фонды», которые вполне успешно действуют и даже заменяют уже пришедшие в упадок прежние вакуфные хозяйства.
Еще больше критических замечаний рецензент адресовал «Рапорту», подготовленному сырдарьинским военным губернатором Корольковым. Его «соображения» рецензент называет «общими и известными соображениями». Действительно, вводная часть рапорта составлена в обычном миссионерском духе под сильным влиянием публикаций Н. И. Ильминского (на мнения которого имеются ссылки). Составитель вновь апеллирует уже к знакомым утверждениям о том, что «русская власть должна лишь изыскивать лучший способ борьбы с мусульманством, а не вернейший путь к примирению с ним». Этих способов / путей автор видит два: «неуклонное преследование или полное игнорирование». Далее предлагается следовать первому пути, «подавляя лишь прямые антигосударственные проявления» и выражается надежда, что «шариат потеряет практический смысл, утратит прямое приложение к жизни», а ислам «развалится сам» в результате внутренних дискуссий и расколов.
По сути, рапорт не предлагает ничего, кроме как «энергическое и деятельное наблюдение над духовным и религиозным бытом туземного населения, возложив на всех чинов русской Администрации местной, по всем ступеням службы, обязанность неусыпно следить за религиозною стороною жизни туземцев, для предотвращения всего, что может почитаться вредным и противным интересу государственному в брожении, переживаемом мусульманством».
Рецензент не соглашается с таким упрощенным подходом и приводит свои контраргументы, в частности заметив, что «несмотря на применяемую в течение четверти века систему полного игнорирования их, [ислам] не переходит на почву религиозных прений, расколов и толков[617]. Неуклонное применение игнорирования мусульманства в Туркестане привело только к оживлению связей с заграничными центрами…». Доказательств таких связей, кроме обычных ссылок на полумифических «эмиссаров Османской Турции», либо на ссылки предводителя Андижанского восстания Дукчи Ишана (подтасованные им же) о своих «связях с Османским халифом», в документе нет.
Одновременно Федоров вполне резонно обосновывает призывы многих экспертов отказаться от навязываемых миссионерами фобий в отношении ислама и мусульман. Однако его дальнейшие замечания показывают, что он и сам не был свободен от последствий информационной паники после Андижанского восстания. Как ожидалось, главным врагом империи в глазах рецензента стал суфизм, поскольку он «свил себе прочное гнездо в Туркестане, поработил смирного, трудолюбивого туземца, .. .внушил ему, что он не должен удовлетворяться материальными благами нового порядка, а обязан стремиться свергнуть господство гяуров. И вот этот мирный туземец берет дубину и идет следом за ишаном бить спящих русских солдат…»[618]. Федоров продолжает, что не стоит «убаюкивать себя мечтой о том, что ислам, предоставленный самому себе, близок к распадению». Продолжая эту мысль и обращаясь к историческим контекстам периода создания «Духовных управлений» – времени Екатерины II, он настаивает на том, чтобы найти союзника в «наименее вредной части мусульманства» в борьбе с «другой [очевидно враждебной] его отраслью». В этом смысле Духовное управление, по мнению Федорова, – самый надежный и испытанный инструмент. Возможно, поэтому он отдает предпочтение самаркандскому Проекту, хотя и указывает на его недостатки, естественно, со своей точки зрения.
Завершая обзор представленных документов военных губернаторов, Федоров показывает, что взгляды на создание Духовного управления в Туркестане «для парализации вредных сторон мусульманства» неодинаковы. Они также не совпадали с аргументацией составленного ранее в Канцелярии генерал-губернатора Проекта о создании Духовного управления и подписанного Духовским. Еще до того, как были получены названные документы из областей, проект был отправлен (8 августа 1898) в Военное министерство, а оттуда в МВД для экспертной оценки. Оба учреждения, равно как и Департамент иностранных вероисповеданий, предложили весьма противоречивые и весьма пространные замечания[619], выдающие полную неосведомленность экспертов названных учреждений в ситуации на месте, в тонкостях проблем создания Духовного управления в Туркестане, тем более в вопросах ислама[620]. Однако ни одно названных учреждений не поддержало идею о создании Духовного управления в Туркестане, хотя фактически окончательное решение было оставлено за местной администрацией.
Между тем эта не вполне ясная позиция, как в административных округах Туркестана, так и в министерствах и Департаменте духовных дел иностранных вероисповеданий свела на нет все обсуждения экспертов[621], которые еще больше проявились во время обсуждений на особых заседаниях, членов которых позже назвали «Особой комиссией»[622]. Собрания прошли под руководством помощника генерал-губернатора Иванова, который фактически уже выполнял обязанности начальника края в связи с болезнью генерала Духовского. В течение двух месяцев на пяти заседаниях (январь-февраль 1900 г.)[623] обсуждался вопрос о создании Духовного управления мусульман Туркестана, либо похожей организации, а также иные вопросы функционирования других мусульманских институтов (вакуфное хозяйство, образовательные учреждения). Из упомянутых экспертов в нем участвовали Н. Остроумов и военный востоковед Н. Лыкошин.
Уже на первом заседании (22 янв. 1899 г.) стало ясно, что, вопреки обширной критике и предложениям Г. Федорова, за основу будущего решения были взяты Проект и Рапорт военных губернаторов Ферганы и Сырдарьи, доказывавших нежелательность создания Духовного управления для мусульман Туркестана. Одновременно частично использовалась аргументация самаркандского Проекта. Однако на выводы и протоколы собранной Комиссии, скорее всего, повлияло фактически отрицательное решение, которое следовало из обмена мнениями в названных министерствах и Департаменте иностранных вероисповеданий (см. публикуемые письма). Иными словами, нежелательность создания Духовного управления была уже сформулирована как «мнение высшего начальства», и действовать вопреки ему генерал Иванов не стал. Видимо, поэтому эксперты и чиновники, склонные поддержать создание Духовного управления, на собрание не были приглашены.
Аргументы и резоны «отказа» были сформулированы уже на первом заседании и были заимствованы из представленных проектов и особенно из сырдарьинского Рапорта. Здесь почти слово в слово повторяются штампы предисловий этих документов, с обязательными обвинениями в адрес «мусульман-фанатов», которые, будучи «обласканными властью», проявили обычные для ислама фанатизм и нежелание «присоединиться к благам цивилизации». Очевидно, что заданные «высоким начальством» цели явно повлияли на подбор аргументации, которая представляла собой смешение вполне резонных причин[624], с такими, которые вновь выдавали страхи перед возможным восстанием «мусульман-фанатов», отражали нескончаемые и бесплодные попытки догнать и «нейтрализовать» ускользающие тени «панисламизма». Так, составители упомянутого заключения полагали, что с созданием Духовного управления в Туркестане ислам «получит руководителя[625] …который необходим сторонникам панисламизма, стремящимся примирить идеи европейской культуры с укладом магометанского вероучения (там же, пункт 3)»[626]. Из этого пункта видно, что Андижанское восстание 1898 года внесло неожиданные контрасты в обсуждения «надобности» или «ненадобности» Духовного управления. Власть берет на вооружение еще одну сконструированную страшилку – «панисламизм». Речь идет о реформаторском движении, которое позже было названо