«джадидизмом». Будучи относительно «свежим» для местных реалий явлением, реформаторское движение среди части мусульманских интеллектуалов стало восприниматься (с подачи экспертов вроде Остроумова или Наливкина) едва ли не самой главной угрозой для власти Туркестана. Получалась парадоксальная ситуация: опасность мусульман оказалась как в их «фанатичном нежелании принимать блага [европейской] цивилизации», так и в том, что часть из них стремилась к тому, чтобы достичь сочетания европейской культуры и «магометанского вероучения», а для ускорения этого процесса якобы может использовать возможности планируемого Духовного управления. Более того, составители заключения были уверены, что эта организация, управляемая как «консервативными мусульманами», так и реформаторами, станет инструментом «для сокрытия истинного настроения умов [мусульманского] населения» (пункт 5).
Еще одна фобия русских чиновников была связана с постоянными опасениями того, что Духовное управление будет использовано «внешними эмиссарами». Как утверждается, попытки последних «установить сношения с туркестанскими мусульманами с разнообразными целями, до организации газавата включительно» якобы «разбиваются об отсутствие центра, с которым можно было бы установить сношения, тогда как с учреждением такового появится определенный адрес для всех эмиссаров, не говоря уже об облегчении объединения исламистов Туркестана с единоверцами соседних стран» (там же, пункт 4). В этом пункте также заметно прямое влияние самого устойчивого мифа Андижанского восстания 1898 года, созданного ее предводителем Дукчи Ишаном, утверждавшим, что действует по прямой указке турецкого султана, от которого он якобы получил «зеленое знамя газавата» и кольцо[627].
В последних пунктах «рабочей резолюции» утверждается, что созданные в Российской империи духовные управления мусульман дали «отрицательный результат», поскольку помогли мусульманам получить «духовную организацию», а значит, укрепить свою религию, особенно в среде киргиз (казахов), которых по-прежнему считали «безразличными к делам религии». В заключение было предложено воздержаться от «государственной поддержки ислама», с повторением знакомых формул о том, что «борьба всякого христианского государства с мусульманством должна заключаться в постепенном умалении влияния ислама на жизнь населения» (пункты б, 7). Одновременно было предложено усилить контроль за функционированием исламских институтов.
На остальных заседаниях Комиссии обсуждались конкретные формы контроля, обсуждались проекты инструкций и дополнений к уже имеющимся положениям «по управлению духовными делами магометан», особенно в отношении связей с «зарубежными эмиссарами», с тем чтобы препятствовать сбору денег для них и т.п.[628] Особое внимание было обращено на вопрос о мусульманских учебных заведениях. Как ожидалось, в преамбуле проекта конфессиональное образование характеризовалось в обычных штампах, вроде «рассадники узкомусульманской науки», в целом само образование – «вредное интересам государства» и т.д. Управление мусульманскими учебными заведениями предлагалось вывести из подчинения Министерства народного образования и передать под контроль губернаторов областей с правом назначать попечителей имуществ (мутаввали) и преподавателей или отстранять их. Хотя окончательных правил в этом вопросе, которые бы приняли вид нормативного предписания, так и не было выработано[629]. Особое внимание предлагалось обращать на функционирование вакуфных хозяйств учебных заведений и мечетей. Предлагалось воздерживаться от контроля за распределением их доходов, препятствовать передаче новых имуществ (в виде пожертвований – вакуфов) в пользу религиозных заведений. Одновременно предлагалось не вмешиваться в учебный процесс и воздерживаться от любых форм воздействия на него, «в смысле реформ и улучшения», с выражением надежды, что при таком подходе образование потеряет актуальность в первую очередь для самих мусульман[630].
Некоторые из публикуемых ниже документов показывают, что Совет при генерал-губернаторе принял не все предписания министерств и департаментов, формулируя свои поправки обычными бюрократическими штампами вроде: «Совет не признал возможным согласиться… (с тем-то, тем-то)» (см. публикуемый ниже протокол Совета № 32 от б июля 1900 г.).
Таким образом, повторная попытка (точнее, предложение) создать Духовное управление мусульман вновь закончилась бумажными «резолюциями», «проектами». Это же касается проектов с дополнительными инструкциями и положениями (в виде поправок и корректур похожих документов), которые обсуждались на заседаниях названной Комиссии и затем на заседаниях Совета при генерал-губернаторе. Как видно из публикуемых ниже документов, такого рода изменения коснулись преимущественно форм контроля за назначением мударрисов, мутаваллиев, имамов мечетей, новых подходов в контроле за вакуфными имуществами, определяли конкретных чиновников, ответственных за разные направления в контроле за религиозными учреждениями и т.п. Предлагаемые изменения предполагалось ввести в «Положение об управлении Краем».
Трудно сказать, насколько такого рода инструкции сделали эффективным собственно контроль за деятельностью мусульманских учреждений. Однако решающего влияния на религиозную жизнь мусульман они, похоже, не оказали. Например, предложенные Комиссией и выработанной Советом инструкцией изменения в «управлении» традиционным мусульманским образованием так и не были воплощены в жизнь. Это же касается и самого сложного и запутанного вопроса о вакуфных имуществах. Мнение министерств, выраженное в специальных рапортах и докладных записках с приложениями, фактически свело на нет большинство предложенных Комиссией изменений в управлении «делами магометан»[631]. Серьезное влияние на обсуждаемые вопросы оказало мнение тогдашнего министра финансов С. Ю. Витте, который, как показано выше, резко критиковал упомянутую записку Духовского и обвинил туркестанскую администрацию в подчеркнуто «отрицательном отношении к мусульманству», резонно заметив, что Андижанское восстание вызвало к жизни призраки панисламизма[632]. В целом единого мнения по поднятым проблемам «магометанского вопроса» не было ни в местной администрации, ни в министерствах и их ведомствах. Единственное, что объединяло эту разноголосицу, – это очевидный конфессиональный (православный) подход, что видно из доминирующих и почти одинаковых штампов, выдающих восприятие ислама и мусульман как неизбежное зло.
Такая разноголосица фактически возлагала всю исполнительную и «разрешительную» функцию по контролю на местные административные подразделения, как это видно из публикуемых «Положений» и «Инструкций» по вопросам образования, вакуфов и др. учреждений. На деле администрация на местах редко использовала такого рода документы, ибо всегда воздерживалась раздражать общину мусульман, опасаясь повторения Андижанских событий.
В вокабуляре текстов переписки министерств и проектов / резолюций Совета и Комиссий при генерал-губернаторе заметны весьма ограниченные представления о «чистом» (или «приемлемом») исламе, его задачах и т.п. Это проявляется не только в обычном переложении церковного (православного) словаря в определения статусов и функций мусульманских иерархов и институтов (вроде: «приходское духовенство» = имамы, соответственно «приходские мечети»; «духовная инвеститура» и т.п.). Упомянутые письма, докладные, а затем и похожие «Инструкции» и «Положения», касающиеся «магометанской политики», составлялись наспех, без реального знания (исследования) ситуации и тем более особенностей функционирования упомянутых в них исламских институтов, специфики ритуальных предписаний и т.п.[633] Это также заметно в отношении к суфийским шейхам и их обычным организационным структурам. Отрывать их от местной религиозной, ритуальной и даже культурной традиций (как раз тех ритуалов, которые классифицируются в проектах как «духовные потребы» мусульман) неправомерно. Негативное отношение к суфизму, очевидно, тоже можно рассматривать как последствия Андижанского восстания 1898 года, поскольку лидер восстания Дукчи Ишан считался суфийским предводителем.
Названные подходы и заданные штампы в оценках «магометанской угрозы», помимо обычных фобий, подозрений и комплексов в отношении мусульман отражали неуверенность в собственной гегемонии или власти, ожидание сопротивления и восстаний. Как писал упомянутый В. Наливкин как раз по поводу Андижанского восстания 1898 года: «…Мы, несомненно, должны спокойно и обдуманно ждать общемусульманского газавата…»[634] Такую же мысль он внес в упомянутый «Всеподданнейший доклад» от имени Духовского: «Позывы среди мусульман к восстаниям, подобным Андижанскому, возможны и в будущем»[635].
Таким образом, и в этом случае мы видим, что Андижанское восстание послужило оживлению давних негативных стереотипов, отчуждения и фобий в отношении ислама и породило новые (в виде «панисламизма», или «антиишанизма»).
Нельзя сказать, что имперская власть не пыталась преодолеть взаимное отчуждение или враждебность с «туземным населением», хотя бы административными мероприятиями. Так, по инициативе Н. Иванова (исполняющего дела генерал-губернатора) был создан Туркестанский Инородческий Комитет, задача которого состояла в том, чтобы «дать инородцам Туркестанского края правдивое и точное понятие о России, ее Правительстве и народе». Для этого предполагалось организовать издание популярной литературы «на туземных наречиях» с изложением истории Российской империи, а также брошюры, «рисующие быт, религию, экономическое состояние и политическое могущество России в ряду прочих Европейских держав». Судя по публикуемому ниже соответствующему решению, эта деятельностъ Комитета названа «просветительской», хотя по функциям и задачам выглядела идеологической и политической. Сейчас пока трудно сказать, каков был эффект от такого рода изданий. Однако к позитивной оценке разного рода технических достижений или, скажем, политических структур «неверных» местные богословы и историки приходили самостоятельно, что действительно вносило серьезную долю толерантности в их конфессиональные оценки, мировоззрения и т.п.