Ротмистр Зазулевский.
ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1168. Л. 125-126 об. Подлинник. Машинопись.
Письмо В. П. Наливкина Туркестанскому Генерал-Губернатору С. М. Духовскому
Ваше Высокопревосходительство,
Милостивый Государь, Сергей Михайлович!
Та поспешность, с которой, в исполнение приказания, полученного мною через Н. П. Остроумова, составлялась мною представляемая при сем докладная записка, понудила меня, во-первых, не вдаваться в частности многих вопросов, а во-вторых, затронуть лишь те из последних, ознакомление с которыми, по моему мнению, в данное время представляется наиболее нужным.
Так, напр., я совсем умолчал о русско-туземных школах ввиду того, что о шатком положении многих из них мне неизбежно придется упомянуть в отчете по осмотру вверенных мне училищ за 1897/98 учебный год, который в непродолжительном времени я планирую представить Главному Инспектору Училищ и который не мог быть представлен мною своевременно к 1-му Июля. Во-первых, вследствие получения мною двух экстренных поручений от Вашего Высокопревосходительства йот Военного Губернатора Самаркандской области, и, во-вторых, по причине постигшей меня болезни глаз.
Вместе с тем, я опасаюсь – не коснулся ли я в своей докладной записке таких вопросов, моего мнения о которых Ваше Высокопревосходительство, быть может, и не желает знать.
Если это так, то я усерднейше прошу Ваше Высокопревосходительство верить, что не излишняя самонадеянность и самомнение, не желание блеснуть своими знаниями края и народного быта, ни другие какие-либо недостойные побуждения подвинули меня на это.
Приступая к исполнению возложенного на меня поручения, я позволю себе думать, что ныне, когда глаза всех благомыслящих людей устремлены на Вас в надежде, что Вы своей мощной рукой поднимете так низко павший в последнее время престиж русского имени в Туркестане, я, русский дворянин и старый русский офицер, обязан, не лицемеря и не подделываясь под чьи-либо взгляды и воззрения, оказать своему Начальнику, почтившему меня столь лестным доверием, всю правду, как я ее понимаю.
С чувством глубочайшего почтения, имею честь быть всегда готовым к услугам Вашего Превосходительства Наливкин.
11 Июля 1898 года. Г. Самарканд[755]
ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 11. Д. 1725. Л. 1-2 об. Подлинник. Рукопись.
3.6. Маддахи, ишаны, муллы – «фанатические проповедники», шарлатаны или нравственные наставники?
Как было отмечено выше, одним из последствий Андижанского восстания 1898 года стала ревизия благонадежности мусульманского духовенства, кланов суфиев, т.н «бродячего духовенства». И в этом случае к старым штампам, призванным доказать его «фанатизм» и «косность», добавлялись новые, навеянные Андижанскими событиями. В число ненадежных и фанатичных в первую очередь попали сословия «ишаков» (отпрыски из суфийских кланов) и маддахов (публичные декламаторы народных сказаний и поучительных эпических историй)[756].
Традиция их «хождений в народ» (в степи, отдаленных областях, на базарах, в кишлаках и прочих местах скоплений единоверцев) очень давняя, хотя нередко становилась предметом внутриконфессиональной критики пуристически настроенных суфиев и богословов[757], которые после завоевания Туркестана сами готовы были прибегнуть к помощи царских чиновников, дабы очистить ислам от такого рода «нешариатских» (с их точки зрения) обычаев. Однако эта традиция продолжала существовать, поскольку была частью духовной жизни обычных людей, среди которых традиция «бродячих / кочующих дервишей» и «бродячих сказителей» оставалась популярной, поскольку вполне удовлетворяла их нехитрые духовные или культурные запросы. Андижанские события перевели в разряд подозрительных (в глазах большинства чиновников) все незнакомые и потому непонятные виды духовных и культурных коммуникаций, популярных в среде простых верующих. А заодно в число подозрительных «противоправительственных проповедников» и фанатов были зачислены их носители, то есть названные сословия «кочующего духовенства» (как его называли в публикациях того времени). В это же число ненадежных попали мусульманские секты, вроде прикаспийских Бабидов.
В настоящем разделе представлено несколько документов (из сотен сохранившихся), которые как раз содержат информацию местных чиновников в рамках их наблюдений «за действиями в среде туземного населения влиятельных мулл и ишанов». Одним из интереснейших документов раздела является отчет Начальника Закаспийской области князя Туманова на имя Начальника азиатской части Генерального штаба Д. В. Путяты (от 27 июня 1898).
Автор отчета признается, что не может иметь достоверных сведений как «о благонамеренности и нравственном воздействии мулл и ишанов на местное население, так и о том, не проявляются ли в народе какие-либо вредные, противоправительственные идеи». Причем Туманов прямо ссылается на «возбужденную Андижанским событием неуверенность в благонадежности местного населения». Он также ссылается на появившееся подозрение относительно предоставляемых известий представителей местного самоуправления и наемных агентов из местного населения. Одновременно начальник области предлагает поменять состав осведомителей, усилить их финансирование, дабы «получать достоверные сведения».
В рамках этих мероприятий Туманов установил слежку за ишаном Мирзой Абду-л-Керимом Асадовым (из секты Бабидов). И хотя ничего подозрительного в его деятельности и распространяемой им брошюре он не отметил, слежку приказал все-таки не прекращать, вновь ссылаясь на возможность повторения «андижанской смуты». Перед нами еще одно свидетельство резонанса восстания под предводительством Дукчи Ишана, когда почти неуправляемая информационная паника побуждала искать врагов там, где их нет; слежка пожирала средства, которые де-факто работали на усиление взаимных подозрений и неприязни.
Повсеместные запреты на большинство ритуальных коммуникаций, составлявших часть повседневной религиозной жизни населения, стали еще одним последствием Андижанского восстания. В этом отношении любопытным представляется публикуемое прошение ряда маддахов (от 32 дворов) Ташкента на имя военного губернатора Сыр-Дарьинской области с просьбой разрешить им продолжать заниматься их профессиональным «промыслом», то есть публичным чтением разных эпических историй, фрагментов житийной литературы и т.п. на базарах и в селах Сырдарьи. Прошение «оставлено без последствий», то есть разрешения получено не было. Никаких разъяснений не приведено.
В таком же стиле написано прошение муллы Умара Мирзабаева на имя военного губернатора Ферганской области. Он сообщает, что читает в кругу «людей магометанского вероисповедания» популярные сборники стихов мистиков или житийную литературу. Мулла кратко говорит о содержании этой литературы и сообщает, что читает ее «между людьми, отличающимися религиозными видами и сознанием души в мире преклонности своих лет, чтущих [эти] чтения [как] беседы в качестве благоговения». Иными словами, как в самой традиции, так и в тех текстах, о которых он говорит, вряд ли можно усмотреть какую-то угрозу безопасности империи, даже в том виде, каком ее стали понимать после Андижанского восстания. Между тем краткая просьба, казалось бы, совершенно не имеющая отношения к безопасности области или края, вдруг получила серьезный резонанс, поскольку начальник Ферганской области разослал копию этого прошения всем начальникам уездов Ферганы с просьбой прокомментировать и высказать мнения – не превратится ли «проповедь муллы» в распространение антигосударственных идей (то же дело, л. 2).
Начальник Маргеланского уезда без объяснений высказался за то, чтобы просьба Умара Мирзабаева не была удовлетворена. Ошский уездный начальник предположил, что «Мулла Умар Мирзабаев, возможно, (!) будет делать проповеди не только суннитского учения, но даже и нежелательного направления». Туманная фраза «нежелательное направление» наверняка несла в себе политический смысл. Здесь же он ссылается на циркулярные распоряжения военного губернатора Ферганской области от 11 марта 1899 г. (за № 3883) в отношении маддахов, «деятельность которых весьма сходится с проповедниками, возбуждающими фанатизм населения»[758].
Начальник Кокандского уезда предложил разрешить Умару Мирзабаеву «проповедь», выставив, однако, ряд условий: доказать собственную лояльность, предоставив «справку» от начальника его родного города Ташкента, предоставить список книг, которые он собирался читать перед своей аудиторией, программу «чтения», возможность контролировать его. Ясно, что в сложившейся ситуации тотального недоверия неформальным духовным лидерам говорить о возможности преодолеть все эти препоны едва ли возможно.
Рапорт начальника Андижанского уезда по тому же вопросу написан с попыткой представить собственный анализ «тем проповедей», которые, как будто бы, «при полной невозможности для Администрации их контролировать», обязательно «фанатизируют темную невежественную толпу, рисуя перед ней блеск первых мусульманских халифатов и проводя параллель с теперешним угнетенным состоянием мусульманства, подпавшего под власть неверных русских и англичан». Каково действительно содержание таких «проповедей», кто их произносит, на какой традиции они основаны и, наконец, откуда черпаются эти данные – об этом ничего не говорится. А самое главное, в какой мере эти данные можно отнести к тому, что читал своим слушателям Умар Мирзабаев, которому вновь было отказано в его просьбе, не объясняется.
Такое же подозрительное отношение к «муллам», выезжающим в Закаспийскую и Сыр-Дарьинскую области для «духовного кормления местного населения», обнаруживается в деловой переписке между чиновниками генерал-губернатора и начальниками названных областей. В них изложены конкретные мероприятия, которые должны были быть введены «в видах охранения кочевого населения от вредного влияния мулл – сартов и татар, пропагандирующих между кочевниками фанатическую нетерпимость к иноверцам и при том эксплуатирующих доверчивость киргиз (казахов)». Причем «вредное влияние» этой давней традиции вновь объясняется недоказанными подозрениями их в фанатизме, «противоречащему русскому делу в крае», а также желанием оградить от поборов «темный люд в пользу фанатических проповедников». Мнения самого «темного люда» и их отношение к упомянутым «муллам»,