А хорошо, ребята!.. Может быть, и складывается коллектив вот из таких больших и малых мероприятий. Может, нам и нужно, чтобы нас немножко пожурило начальство и чтобы была у всех какая-то единая маленькая тайна. Может быть, так, а?
— Сегодня прощается. И только потому, что у вас большое событие: «задышал» макет, — сказал Пекка Оттович. — Теперь с ним придется поднажать. Времени но осталось.
— Очень мало, — добавил Сережа.
— Совсем нет! Но надо успеть. Обидно именно теперь не успеть. Хотя придется очень трудно.
И в том, что говорил Пекка Оттович, а главное, как говорил, почувствовалось — он что-то умалчивает. Что-то знает, но это еще рано или нельзя обнародовать.
После этого «девушки» быстро убрали стол. Обеденный перерыв еще не кончился, и «мужики» потянулись в кабинет Пекки Оттовича. Разговор обычный: об автомашинах, о рыбалке. Заскочит кто-нибудь из «комплексников» — к празднику они обычно возвращаются из командировок, — и сразу же начинается: «Ну как там?» Обязательно забежит ведущий инженер из соседней лаборатории Юра Шведкин. Всего на одну секунду: все выдавшееся свободное время он использует с толком: просматривает картотеку или учит английские слова. И сейчас ухватил последнюю фразу разговора.
— О да! Диета по Бреггу — это великое дело, Пекка Оттович! Великое дело! — Скребанул расческой ото лба к затылку и поскакал, перебирая в руке листочки, каждый размером с марку, на которые выписаны английские слова.
На этот раз Олегу не довелось побалагурить вместе со всеми: его вызвали к телефону.
— Дядя Олег, это вы? — в трубке послышалось всхлипывание. — А это я, Мишка. Там мамы нет рядом?.. Она не слышит? Только ей не говорите, что это я. Вы не могли бы спуститься сейчас вниз? Я вас подожду.
— Да иду, — ответил Олег, сразу заподозрив неладное.
Мишка прятался за углом. На тот случай, если выйдет Инна. Увидев Олега, бросился к нему.
— Дядя Олег! Дайте, пожалуйста, мне в долг пять рублей. Я потом отдам!
— Зачем тебе?
— А вы умеете ремонтировать замки?
Из закатанных рукавов Инниного плаща, в котором был Мишка, торчали измазанные сажей и масляной краской руки. Лицо тоже в саже и краске.
— А что?
— У нас произошел пожар!
— Как это «произошел»?
— Я делал ракету, потом ушел на улицу, а там почему-то и загорелось. Но погасили. Только пол на кухне немножко прогорел. Я там уже все закрасил! Соседи прибежали, выломали дверь… Испортили замок. Надо сделать другой, пока мама не пришла. Я видел, такие продаются!
— Подожди, я сейчас позвоню начальнику, отпрошусь, — сказал Олег, направляясь к проходной.
Мишка бежал следом.
— Может, там еще что-то сгорело?
— Еще немножко мои штаны. Но их можно починить.
У Сережи заболела мать. Ночью ей стало плохо. Вызвали «неотложку». Врач снял кардиограмму, сделал уколы, сказал, что, если сильные боли не пройдут, вызвать «неотложку» еще раз, а пока — лежать, лежать, не вставая, никаких резких движений. После уколов мать уснула, а Сережа сидел рядом, прислушиваясь к ее дыханию.
Обычно в выходные дни встают поздно, а сегодня поднялись все спозаранку. Готовились к демонстрации: надо успеть доехать до предприятий, пока не закрылось трамвайное движение по центральным магистралям.
Еще накануне Сережа купил для всех подарки. Жене и матери по коробке мармелада, дочке шоколадку и три надувных шарика, а Гришке «чертика». Правда, с подарком для Гришки получилось не совсем удачно. Гришка «чертика» не взял. Лишь усмехнулся, взглянув на Сережу.
— Ты что, батя!
— Дай мне, дай мне! — попросила дочка. Ростом большущая дылда, на голову выше Сережи, а умишко еще детский. Забралась в чулан, чтобы не мешать бабушке, и забавлялась там «чертиком».
Через полчаса все разошлись. Первым — Гришка. Пораньше побежал к невесте, чтобы с ней вместе поехать в институт. Тут ему не лень! Зато дважды надо напоминать, чтобы вынес мусорное ведро. Умчалась со своими подружками дочь. Ушла жена. Сережа с матерью остались одни.
— Шел бы и ты погулял, — предложила мать. — А я полежу здесь одна. Мне так даже лучше.
— Что ты, мама. Может, тебе что понадобится.
— Ничего не надо.
У соседей слева и справа работали телевизоры. Передавали праздничный репортаж с Дворцовой площади. Диктор рассказывал, как войска готовятся к параду. На кухне бряцали кастрюлями, смеялись, в ванной шумела вода. По коридору, шаркая шлепанцами, гулял уже с утра подвыпивший пенсионер Сидор Иванович. В таком состоянии он любил поспорить, ввязывался в каждый разговор. Ему неважно, о чем говорят, главное — возразить.
— Как мать? — спросил Сидор Иванович, увидев в коридоре Сережу. — Ты, понимаешь, врачам не верь. Лучше без них.
Сергей промолчал, и Сидор Иванович отправился на кухню поучить хозяек, как надо готовить обед. Теперь оттуда слышалось его разгоряченное:
— Что-о? А я тебе говорю: нет! А я тебе говорю: да!
— Может, тебе что-то нужно? — вернувшись, снова спросил Сережа у матери.
— Включи телевизор, — Сергей понимал, что она просит это сделать только ради него, полагая, что ему с ней скучно.
Он включил телевизор, сделав звук потише. Но она не смотрела передачу, и Сережа выключил звук, оставив только изображение.
— Сядь поближе, — попросила мать. Сережа сел. Она взяла его за руку.
— Сереженька, ты помнишь, как мы с тобой жили в эвакуации?
— Конечно.
— Я один раз вам с Тимкой сшила рубашки из плащ-палатки, купила на толчке. У нее один край был опален или чем-то залит. Вся зеленая, а это место желтое. Я выкроила кусок, который почище, сшила из него Тиме, как старшему, а тебе уж из того, что осталось. Перед рубашки зеленый, а спина — желтая. Ты тогда обижался и плакал.
Нет, Сережа этого не помнил, забылось.
— И всегда я тебя не баловала. Все — старшему. Что получше — то Тиме… Теперь Тима далеко, а я — с тобой. Опять обижаю тебя, мешаю тебе.
— Да что ты, мама! Что ты говоришь?!
— Нет, это несправедливо! И тогда, и сейчас. Почему-то мы всегда меньше всего делаем добра тем, кто нас больше всех любит. Подожди, не возражай мне… У тебя стали взрослыми дети. Гриша женится, приведет жену. Потом у него появятся дети. А я буду только мешать, старуха!..
— Что ты, мама!
— Кому я нужна!
— Ты мне нужна, мне! В первую очередь — мне!
— Кажется, у индусов существовал такой обычай — после шестидесяти лет человек уходит в джунгли. И это правильно… Я мешаю вам.
— Скоро у нас будет трехкомнатная квартира. У молодоженов — комната, и у тебя — своя.
— Я же вижу, как тебе все это нелегко дается. Семья — пять человек, и только двое из них работают.
— Я скоро получу хорошую премию. Первую премию по конкурсу. Я тебе только не говорил этого. Потому что опасался сглазить. Тьфу, тьфу! Первая премия у нас почти в кармане! Теперь однозначно! Наш прибор заработал! Такого прибора нет больше ни у кого. Это новое слово в технике!
По телевизору показывали демонстрантов. Они проходили площадь. Мужчины, посадив на плечи, несли ребятишек, и те махали флажками, смеялись, что-то кричали.
…Странно, но он совершенно не помнил эту, сшитую из разных по цвету кусков, рубашку. Бывает так, что кто-то рассказывает, и у тебя всплывают воспоминания, словно эпизоды недавно просмотренного фильма. Но про эту рубашку он не помнил ничего, все начисто выпало из памяти. Но зато помнил многое другое. И так, будто это происходило только вчера.
Помнил, как они эвакуировались. Как их на грузовике везли по льду через Ладогу. Близилась весна, снег начал таять. Грузовики медленно ползли один за другим по дороге, проложенной по льду и теперь похожей на канал. Они, будто тяжелые баржи, гнали перед собой воду. Она бурлила, поднявшись выше колес. По берегам этого канала стояли в тулупах и шапках-ушанках девушки-регулировщицы с флажками в руках, в большущих валенках!. Валенки казались громадными, потому что на них нарос лед. Когда девушки переступали, глубокий след тотчас заливала вода.
И вся эта длинная вереница остановилась. Впереди закричали, что провалился под лед грузовик. Но стояли недолго. Машины снова поползли, объезжая черную полынью, возле которой стояла регулировщица с красным флажком. А в середине полыньи плавал таз, в котором сидела кукла.
Он и сейчас помнил эту куклу с желтыми шелковистыми волосами, которая смотрела на проезжающих большущими голубыми глазами и покачивалась вместе с тазом. И хорошо помнились ему годы, прожитые в Прокопьевске — маленьком городке.
Впрочем, можно ли его называть городком, этот лесной поселок, образовавшийся вокруг железнодорожной станции. Через станцию проходили поезда в Сибирь и в обратную сторону, в Россию. И только два останавливались здесь. Один утром, другой — поздним вечером. Посмотреть на эти поезда приходили многие прокопьевские, не только ребятня, но и взрослые. И Сережка с приятелем, местным мальчишкой Гринькой, бегали сюда каждый день. Шли, поглубже нахлобучив шапки, прикрывая заиндевелой варежкой лицо.
В поездах ехали, в основном, военные. Накинув на плечи шинели, выскакивали из остановившегося поезда, мчались на вокзал, в буфет. На подножках вагонов, закутанные в тулупы, зябко поеживаясь, стояли проводники, переминаясь и покачиваясь, похожие на кули. Иногда в тамбур выскакивала какая-нибудь женщина, тотчас юркала обратно в вагон, оставляя в морозном воздухе тонкие, прозрачные кристаллики от дыхания, которые медленно опускались на снег.
Кроме того, чтобы посмотреть на проезжих, у Сережи с Гринькой для ежедневного хождения на вокзал имелась еще одна причина. Здесь работала буфетчицей Гринькина дальняя родственница Надька, краснощекая толстуха. К приходу поезда она выволакивала на прилавок большущий пузатый самовар и выставляла бутерброды с сыром. Для того чтобы сыр выглядел свежим и имел, как принято говорить теперь, «товарный» вид, Гриньке и Сережке поручалось облизывать его. Только не приведи бог отломить хоть кусочек. И Сережка с Гринькой выполняли строгий Надькин запрет. А затем мыли стаканы, это тоже вменялось им в обязанность, и доедали оставшиеся на тарелках куски, конечно, если они оставались. И ради этого всячески заискивали перед капризной Надькой.