Сегодня Антон Васильевич вышел из дома пораньше, но на улицах все равно было людно. Он затаился за кустами у сквера, словно дикий зверек, забредший в город, и смотрел, как через сквер к метро идут люди. Вот женщина тянет за руку отстающего, заплетающегося ногами, еще не проснувшегося малыша. А обгоняя ее, бегут, бегут с портфелями, сумками.
На тротуарах, возле домов, мимо которых Антон Васильевич проходил, было потише. Из затененных подворотен веяло прохладой. Все окна распахнуты настежь. Где-то в глубине в квартире играло радио. На кухне слышалось шкворчание сковороды. На подоконнике на первом этаже сидел кот-толстяк. Антон Васильевич шутливо погрозил ему, сделав вид, что собирается дать щелчок. Но кот даже не отвернулся, только прищурился.
До начала рабочей смены оставалось еще полчаса. На обширной площадке перед институтом, обычно забитой личными автомашинами так, что не пройти, стояла лишь пара «Жигулей». И в институтских коридорах было пустынно и тихо. Рабочий люд обильно хлынет минут через пятнадцать.
Однако дверь в комнату, в которой работал Антон Васильевич, оказалась открытой. За крайним верстаком, спиной к двери, сидел незнакомый парень лет двадцати пяти, что-то перепаивал. Поздоровался с Антоном Васильевичем.
Антон Васильевич, кивнув в ответ, прошел к своему столу возле окна. Все так же, как было в день отъезда, вроде бы и не уезжал.
— На практике? — спросил паренька.
— Я у вас работаю.
— Ага. Давно?
— Три месяца.
Парень был высокий, худощавый, прибалтийского типа блондин. Лицо узкое, подбородок штычком. Волосы гладко причесаны.
— Доложусь начальству, — сказал Антон Васильевич и вышел из комнаты.
Начальник лаборатории Марина Валентиновна Головань обычно приезжала на работу задолго до звонка. В кабинет ее надо было пройти смежной комнатой, в которой сидел заместитель Марины Валентиновны Мартын Иванович. Он жил по соседству и появлялся в лаборатории почти точно со звонком. Только повесит шляпу на гвоздик за шкафом, сядет на стул — и звонок. Сейчас его, естественно, еще не было. Марина Валентиновна, как и полагал Антон Васильевич, находилась у себя в кабинете.
— Да, заходите. Антон Васильевич? Прошу вас! Пожалуйста! Садитесь.
На столе у нее, словно пасьянс, были разложены листы с записями, формулами, графиками. Некоторые формулы обведены цветными карандашами.
— Одну минуточку! — Марина Валентиновна принялась в определенной последовательности собирать листы. — Одну минуточку… Да, теперь я вас слушаю. — Она одернула на кофте рукава, облокотилась о стол, приготовив авторучку. — Рассказывайте.
Антон Васильевич рассказывал. Марина Валентиновна иногда перебивала его: «Минуточку, минуточку! Еще раз!» Это значило, что ей надо обдумать услышанное. Что-то записывала на листе бумаги, рядом с записью ставила красным карандашом большой восклицательный знак. «Интересно!..» И задумывалась.
Антон Васильевич знал эту ее особенность и пережидал, когда она, словно очнувшись от задумчивости, повторит: «Продолжайте».
Головань являлась автором идеи построения прибора, который Антон Васильевич испытывал на мысе Шаман. Она и обычно задавала много вопросов, стараясь выяснить все малейшие технические подробности, а сейчас был особый случай. Наконец отодвинула в сторону листы с записями и спросила:
— Какие у вас сейчас личные планы? — Из чего Антон Васильевич понял, что деловой разговор окончен. — У вас, наверное, накопились отгульные дни за работу в выходные? Когда собираетесь их использовать? Я думаю, лучше это сделать сразу, чтоб после не прерываться в работе. Ныркова и Перехватова тоже вернулись? — поинтересовалась о сотрудницах Колюзина, бывших вместе о ним в командировке.
— Да. Сегодня выйдут на работу.
— Антон Васильевич, в вашей комнате работает молодой специалист Ян Александрович Полуянов, направленный к нам по распределению из Электротехнического института. Познакомьтесь, пожалуйста, с ним поближе, особенно с тем, что он делает. Это, по-моему, интересно. И помогите ему, если что понадобится. Он еще совсем молодой человек. Через полчаса будете на месте? Возможно, я к вам зайду с товарищем из комплексной лаборатории. Он выделен в помощники главному конструктору Тучину, со временем вместо него будет вести изделие. Вам полезно будет с ним познакомиться. Все то, что вы рассказывали мне, перескажите, пожалуйста, ему.
Мартын Иванович уже находился за своим столом, когда Антон Васильевич вышел от Марины Валентиновны. Он сидел спиной к ее кабинету. Стол завален журналами, книгами. Они двумя стопами возвышались по обе стороны, а Мартын Иванович выглядывал в узкую щель между ними, словно в амбразуру. Защищал подходы к двери кабинета. Это впечатление усиливалось еще тем, что в амбразуре перед Мартыном Ивановичем стояла маленькая бронзовая пушечка, нацеленная на противоположную дверь, — точилка для карандашей.
— Антон Васильевич! — воскликнул Мартын Иванович, увидев Колюзина. Поднялся.
Была у Мартына Ивановича одна досадная привычка, которой он стеснялся, но никак не мог от нее избавиться. Встав, заведет руку за спину, другая — на животе, и снизу вверх — шмыг! — поддернет брюки. Жена купила ему заграничные модные подтяжки, затянула их так туго, что они больно врезались в плечи. А он все равно, встанет и — шмыг! После этого пощиплет резиновые струны, поиграет ими, вспомнив, для чего они. Зардеется смущенно.
— Присаживайтесь. Ну рассказывайте, как съездили? Возвращались через Владивосток? На «толкучку» там не заходили? Говорят, где-то в сорока километрах от города, на острове. Мехов там навалом. Соболя можно купить за бесценок.
— Нет, не заходил. Прямо на самолет и в Ленинград.
Мартын Иванович лет десять как сам в командировки никуда не ездил, и не предвиделось, чтоб поехал, но всех возвращавшихся расспрашивал, что там продается на базаре и сколько стоит.
— Оформляете заявку? — в свою очередь поинтересовался Антон Васильевич.
Но на этот раз он ошибся. На столе перед Мартыном Ивановичем лежала миллиметровка, напоминающая расписание движения поездов. В крайней левой графе стояли наименования: «Стрела», «Нева», «Ладога», в правой, словно место назначения, — названия городов. Мартын Иванович что-то отмечал в графике, подчищал бритвочкой.
Если судить по штатному расписанию, Мартын Иванович являлся заместителем Марины Валентиновны как начальника лаборатории. Но точнее было бы называть его дополнителем. Головань занималась только наукой, а Мартын Иванович — всем остальным. Общение с плановым отделом, бухгалтерией, согласование сроков и плановых стоимостей, распределение отпусков, визирование требований на электроэлементы, выделение сотрудников на овощебазу, в совхоз, заметки для стенгазеты — все это входило в обязанности Мартына Ивановича. В том числе и заявки на изобретение.
— Кстати, хорошо, что вы мне о них напомнили! В этом квартале две штуки в плане лаборатории. — Он поскреб незаточенным концом карандаша лысину. — Две заявочки-малявочки. Ох-хо-хо…
Колюзин спросил о заявке не случайно.
Как есть поэты-графоманы, которым неважно, о чем писать, лишь бы писать, так есть и графоманы-изобретатели. Но если от поэтов-графоманов в каждой редакции стараются избавиться, как от зла, то деятельность подобных изобретателей только приветствуется. И дело вот в чем.
Перед институтским БРИЗом лаборатории отчитываются не по числу заявок, на которые получены авторские свидетельства, а по числу поданных. Как если бы редакции отчитывались не по числу напечатанных хороших стихов, а по количеству полученных рукописей. Сколько должно быть подано заявок, тоже планируется. Верно, этот показатель не является основным, но он тоже учитывается и может при прочих равных условиях оказаться решающим при распределении премии. По этому показателю лаборатория Головань всегда числилась в передовых. Портрет Мартына Ивановича почти непрерывно висел на доске самых активных изобретателей. Правда, доску вывешивали в вестибюле не напротив входа в институт, а в стороне, возле лестницы, под которой стояли автоматы с газированной водой. И получалось, что Мартын Иванович вроде бы выглядывал на входящих из-за угла.
Митя Мазуров по всему институту рассказывал на полном серьезе, будто однажды Мартын Иванович предложил по всей стране железнодорожные насыпи засадить хреном. В самом деле, что такое железнодорожная насыпь? Длинная грядка. Так зачем ее оставлять пустой? Лучше посадить хрен, растение неприхотливое, многолетнее. И тогда все прилавки можно завалить хреном. Но эту заявку институтское бюро изобретателей отвергло. И она получила название «хреновой».
Пусть Митя злорадствует, пусть. Но без Мартына Ивановича попробуй обойдись!..
— Две заявочки… Не собираетесь на что-нибудь подать?
Пока Антон Васильевич беседовал с Мартыном Ивановичем, в комнату один за другим успело зайти человек пять сотрудников. Каждый из них бесцеремонно перебивал Мартына Ивановича на полуслове, лезли со всякой глупостью, вроде: «А где сегодня Иванов?» — или совали на подпись какие-то бумажки, хотя над столом Мартына Ивановича висело предупреждение: «По всем вопросам обращаться ТОЛЬКО после 14.00». Но это предупреждение словно никто и не замечал. Зато все молча с опаской посматривали на дверь кабинета Марины Валентиновны, где никакого объявления и не было.
— Вот и поработай тут для души! Видали, да? — жаловался Мартын Иванович Колюзину. — И так целый день.
Еще посидев с Мартыном Ивановичем, Антон Васильевич вернулся к себе в комнату. Там за его столом у окна собрались Ныркова с Перехватовой и несколько сотрудниц лаборатории, пришедшие их навестить, узнав, что они вышли на работу. Оживленно беседовали.
— Не надоело вам там за полгода?
— А куда денешься? Пока вертолет не прилетит, оттуда не выберешься!
— Соскучились, наверное?
— Ой, Сережка ко мне вчера подбежал: «Мама!» Я его едва узнала, такой большой вытянулся.
— В океане, не купались?
— Пока к нему спустишься да обратно вскарабкаешься, небо с овчинку покажется. А зимой там не очень-то и искупаешься, хотя он и не замерзает. Ветры такие, что из помещения выйдешь — за веревку держишься, а тебя вокруг нее словно газету полощет.