Немцы, что сзади идут с автоматами, тоже в мою сторону оглядываются. А Коленька остановился и кричит жалобно: «Мама!»
Чувствую, сейчас в мою сторону побежит. Тогда отец остановился, взял его за ухо, завернул как следует и повел.
В жизни ребенка никогда не наказывал, пальцем не притрагивался. А тут: «Иди-и!..» — «Папка! Ты плохой!»
А я лежу между грядок и, чтоб не закричать, землю грызу.
С той поры, как подходит лето, на крыльце сплю: все кажется мне, что Коленька вернется. Не хочу плакать, а плачу тихонько. Плачу…
Взволнованный, Серегин шел на завод. Решил позвонить в Ленинград, не заходя в цех.
Ему ответили, что кроме Петроченкова еще приехал кое-кто из членов комиссии. Помаленьку собираются. Штудируют отчеты. Есть большое желание увидеть изображение в цвете.
— Нет, этого нельзя делать, — повторил Серегин. Но он знал, какой пробивной силой обладает Петроченков. Пойдет к руководству института, будет требовать, просить, настаивать. Небось он-то там и подбивает всех членов комиссии. «А вдруг да согласятся наши?» — подумал Серегин. И поэтому сказал: — Еду. — Как-то само собой сорвалось с языка.
— Когда? — тотчас обрадованно спросили в трубке. Им-то было легче, спокойнее в присутствии Серегина.
И он повторил:
— Еду, — хотя минуту назад и не думал об этом.
— Уезжаю, — решительно сказал Серегин, зайдя в комнату к Наде.
Она растерялась. Лицо ее резко вытянулось и побледнело.
— Что случилось?
— И еду для того, чтобы ничего не случилось.
— Ты собирался остаться до воскресенья.
— Один день?! Он ничего не решает.
— Решает…
Серегин видел, что Надя очень огорчена. Он даже не предполагал, что так случится. И все присутствующие в комнате молча и строго смотрели на него. У Нади на щеках проступили розовые пятна.
— Ну что ж, вольному воля! — резко сказала она.
В комнату вошел Шебаршин.
— Ты тут? А я тебя везде ищу! — сказал он Серегину. — В обед поедем ко мне в Балашовку. Познакомлю тебя со своим дядькой, чалдоном. Поглядишь там все, может, подскажешь нам еще что-нибудь.
— Он сегодня уезжает, — сказала Надя. Не назвав Серегина ни по фамилии, ни по имени. И чтобы предварить излишние расспросы, закончить на этом, добавила: — Проводишь его.
— Уезжаешь? Что так? — растерялся Шебаршин.
— Если у человека работа. Там мир переворачивается.
— Я зайду в полседьмого, — сказал Шебаршин. — За час, я думаю, успеем.
— Я один, — почему-то смутился Серегин.
— Нет уж. Все чин чином, как положено.
Серегину показалось, что не только Надя, но и остальные вдруг на него обиделись, замкнулись как-то, меньше стало расспросов. Уже не шли, как вчера, с какими-то соображениями, пусть еще не до конца ясными, «невыбродившими», но именно этими предложениями важнее всего поделиться с кем-нибудь, к кому относишься с уважением и доверием, не для того чтобы получить точный ответ, помощь, а некий толчок. Словно оборвалось что-то.
В оставшееся время Серегин отметил командировку. Освободившись пораньше, заглянул к Наде, чтобы попрощаться, но ее в комнате не было. «Ладно, передам привет через Шебаршина».
Серегин пошел в Матвеевку — собрать свои немногие вещички да рассчитаться с Ульяной Петровной за ночлег. Бабка Ульяна на кухне кормила Сашку.
— Подрался? — спросил Серегин.
— Ага-а. С Орешниковыми. Их трое, а я один. Да еще Танька, ихняя сестренка, им боезапас подносит. Это нечестно. Но я им покажу-у…
Дождавшись, когда Сашка, поев, ушел за ворота, Серегин начал укладывать чемодан.
— Никак уезжаешь? — спросила бабка Ульяна.
— Да, Ульяна Петровна. Хотел бы с вами рассчитаться.
— За что же? — удивленно и растерянно смотрела на него бабка. — Это я вам обязана, а не вы мне. И не выдумывайте! Вам спасибо, что пожили у меня, а то все одна да одна. В прошлом году у меня тоже мужчина пожил из Донбасса, в гостинице места не было. Такой хороший, обходительный оказался. На Новый год открытку прислал. Не забыл старуху.
Бабка Ульяна достала из ящика комода открытку. Открытка была завернута в газету, чтобы не испачкалась. Показала Серегину и снова убрала в комод.
— Видно, дорогая, с золотом.
Серегин промолчал, он точно знал, что цена такой открытки — пять копеек и выпущена она миллионным тиражом. А вот сделать бабке радость за пять копеек догадался только один. Чужой человек из Донбасса.
— Ты вот уедешь, Саньку на зиму заберут. Вечером-то телевизор погляжу, хоть и с уцененных товаров, а самый дорогой купила, уж денег не пожалела, пятьдесят шесть рублев. Телевизор-то хорошо, но лучше всего, когда есть кого по головке погладить. Вот придет Санька, обхватит: «Бабонька!», а я его целую в маковку, целую.
С улицы в калитку брякнули железным кольцом. Раздался голос.
— Хозяйка!
— Бегу, бегу!
Серегин выглянул на крыльцо. Во двор вошел уже знакомый Серегину экстрасенс. На этот раз одет он был по-иному. В жилете от костюма-тройки и лакированных ботинках, но в другой рубашке — фланелевой. Ульяна Петровна пригласила его к Борьке, то есть по основной специальности. Может быть, в зависимости от клиентуры, экстрасенс соответствующим образом и одевался. Но манера работы у него во многом сохранялась прежней. Он сел на крыльцо, закинув ногу на ногу, и, положив на колени крепко сомкнутые в пальцах руки, воззрился на Борьку. Серегина демонстративно не замечал.
— Пьет? — спросил бабку, глядя на поросенка.
— А как же? — удивилась бабка.
— Что?
— Что принесу, то и пьет. Любое пойло, сыворотку от простокваши.
— На вопросы прошу отвечать четко, без лишних комментариев. Много пьет?
— Шайку в день.
— Насморк?
— Да похрюкивал.
— Кашель?
— Не замечала.
— А что это у него черное?
— Где? — насторожилась бабка.
— Внутри. Так, легкие в порядке. Желудок… Тихо! Не отвлекать!.. Температуру мерили? Принесите градусник.
Ульяна Петровна побежала в дом за градусником. Экстрасенс столкнул с ноги ботинок, вечер выдался уж слишком теплым. Бабка принесла градусник.
— Подойти ко мне! — сказал экстрасенс поросенку. И вот тут Серегин окончательно поверил в наличие гипноза: поросенок послушно подошел к экстрасенсу.
— Повернись!
Поросенок повернулся, и экстрасенс проворно сунул ему градусник под спиральку хвоста.
— Фу! — оскорбленный такой бесцеремонностью, обидчиво сказал поросенок и побрел прочь. А Серегин в душе благодарил небо за то, что не все люди поддаются гипнозу и экстрасенс, к счастью, не у всех пациентов замеряет температуру.
Отойдя в угол двора, поросенок тыкал мордой в траву, похрюкивал и что-то мусолил там, изредка делая такие судорожные, нервные рывки, что, как резиновые ласты, хлопали одно о другое уши.
— Чего это он там? — заинтересовалась бабка. — Что ты нашел-то?»
— Ботинок! — воскликнул экстрасенс, заметив, что одного из его ботинок, стоявших до этого у крыльца, нет.
Он бросился к поросенку. Но не тут-то было! Тот проявил незаурядную прыть! И недюжинные спортивные способности. Визжа и не бросая ботинок, он мчался с курьерской скоростью, а когда его окружали и пытались схватить, совершал метровой высоты прыжки.
— Закрывайте калитку к реке! — кричал экстрасенс — Не выпускайте в поле! Держи!!
— Ах тошно! — вопила бабка Ульяна, споткнувшись и упав посредине двора.
Но тут с улицы раздались гудки.
— Шут с ним! — сказал экстрасенс и сел, сразу же успокоившись. — Еще жалобы есть? Быстро, четко!
Поросенок тоже вмиг успокоился. Бросил изжеванный ботинок посреди двора.
— Ню.
Огорченная Ульяна Петровна ходила по двору, разыскивала утерянный в суматохе градусник, выговаривая поросенку:
— Вот ты да Сашка — мое наказание. И не совестно тебе?
— Ню.
Серегину не удалось с ней и проститься как следует. Подъехала машина, в которой его ждал Шебаршин.
А когда доехали до поворота и машина разворачивалась, Серегин оглянулся и увидел, что у калитки стоит бабка Ульяна, сухонькая, маленькая, сгорбленная, утирает лицо передником. Он помахал ей. Ульяна Петровна потрюхала было следом, но, видя, что машина уходит и бесполезно бежать, закрыла лицо руками.
Серегин купил билет. Они с Шебаршиным вышли на перрон, сели на скамейку, глядя в ту сторону, откуда должен был появиться состав.
— Теперь вы приезжайте к нам, — пригласил Серегин Шебаршина. Это предложение делается во всех подобных случаях, и все знают, что оно дежурное, ничего не значащее и ни к чему не обязывающее.
— Спасибо, приедем. Надя собирается весной, чтобы сходить в Ботанический сад, когда тает снег и появляется первая трава, — сказал Шебаршин. — Цветной кардиосканер — это хорошо. Есть весы, можно вес человека определить, метр — рост замерить. А вот еще душемер надо бы. Чтобы мерить ЧД. Чувствительность души. Заносить в медицинские карточки рядом с другими показателями: гемоглобин — 86%, РОЭ — 6, ЧД — единица, или, скажем, ноль пять, или — ноль один. Цветной кардиосканер — хорошо. А вот что ты уезжаешь — это зря. Мне-то ничего. Я — ладно. А вот Надю… Надю ты шибко обидел. Она так хотела, чтобы ты был на свадьбе. С моей стороны много гостей будет. А с ее — ты один. И то — в беге. Она всем твердила: «Наш Серегин, наш Серегин!» Если бы задержался на один день, это бы для нее был самый лучший подарок.
— Она что, замуж выходит? — воскликнул Серегин. — За кого? — И тут же понял. — Ну, поздравляю! Поздравляю!
— Спасибо!
— Желаю счастья!
— Спасибо… Не любит она меня. А я ее люблю.
Серегин так и не привык к этой полуулыбке, полуухмылке, взгляду в сторону.
— Жаль, что не узнал об этом раньше! Поздравляю от всей души! Желаю счастья! А Наде от меня передайте… — Серегин достал из «дипломата» сборник стихов Фета и на первой странице написал: «Дорогой Надюше, которую всегда буду помнить. С пожеланием счастья». — Между прочим, хороший поэт, — сказал Серегин, передавая Шебаршину книгу. — Мастер точной детали, тончайшего мимолетного настроения, нюансов души. Казалось бы, в пяти словах — и сколько всего! «Шепот, робкое дыханье. Трели соловья».