Шебаршин подхватил:
Тот понял жизнь с превратной стороны
И собственное горе преумножит,
Кто требует всей жизни от жены,
А сам ничем пожертвовать не может.
— Что, неужели тоже Фет? — удивился Серегин. — Не может быть! Такое откровенное моралите.
— Афанасий Афанасьевич Шеншин. Он самый. Ты это… — замялся Шебаршин. — Опусти открытку с дороги. Бабке Ульяне. Будто от того постояльца из Донбасса. Пусть маленько порадуется.
У Шебаршина уже заранее была приготовлена открытка. Серегин сунул ее в карман.
Минутами двадцатью позднее он стоял в коридоре купейного вагона у приоткрытого окна, смотрел на светлые бетонные шпалы соседнего пути, мелькавшие словно строки телевизионного изображения при сбившейся синхронизации, и думал о скорой встрече с комиссией, с Петей Петроченковым, о том, что еще можно сделать в кардиосканере. Какие внести усовершенствования? Уж обточен существующий образец, как говорится, вылизан, а такое ощущение, что чего-то не хватает. Ну ладно, об этом надо будет подумать в Ленинграде.
Серегин перечеркнул формулы, которые он рисовал на открытке, машинально разорвал ее на клочки и выбросил в окно.