– Дим, а теперь ты сейчас вслух повтори все, что мы знаем.
– Зачем?
– Чтобы понять – чего мы не знаем.
Очень ясно все объяснил. Но спорить с ним я не люблю. Я вообще не люблю спорить. Как-то я услышал от взрослого умного человека такую фразу: «Из двух спорящих – один дурак, а другой подлец». Я не хочу быть ни тем, ни другим. А по правде говоря, если бы был выбор, то я предпочел бы быть дураком. Это как-то честнее.
Вот что мы узнали:
Дядя Ваня Чижов собирался всю свою прекрасную коллекцию передать в музей. Многие коллекционеры отговаривали его от этого шага. И предлагали ему большие деньги за эту коллекцию. Но он отказался. Один раз ее даже украли, но наш папа и его Алешин быстренько нашли и грабителей, и коллекцию.
А потом вдруг Чижов пристроил свою рыжую внучку Катьку к своей двоюродной сестре Катерине Васильевне и бабушке Кате (родители Катьки – артисты, они на гастролях в Австралии, уже седьмой год), а сам пристроился на теплоход «Айвазовский» (и где он столько денег взял, ведь в последние годы он работал консультантом в какой-то мелкой фирме «Антиквар» за смешную зарплату?), чтобы пополнить еще одну свою коллекцию – коллекцию океанских раковин. Потому что он был крупным ученым в этой области, по морским моллюскам.
В Новороссийске Чижов взошел на борт теплохода. И здесь его следы терялись. А обнаружились через два года на острове Скелета. Что с ним случилось, как он прожил эти два года – покрыто мраком. А главное – кто это все устроил? И зачем?
– Все, – сказал Алешка, когда я проговорил вслух «установочные данные». Это папино профессиональное выражение. Такой милицейский термин. Когда начинают расследовать какое-нибудь загадочное преступление, то все, что о нем известно, собирают в одну кучку. И начинают в ней копаться, чтобы нащупать кончик ниточки, которая ведет к разгадке. Ведет к преступнику. – Дим, я уже обо всем догадался. Но тебе не скажу.
– Почему? – мне даже обидно стало немного.
– Потому. Если я прав – тебе будет стыдно. Если я не прав – мне будет стыдно.
– Ладно, – согласился я. – Будущее покажет, кому стыдно, а кому не очень. Где этот «Антиквар» прячется?
«Антиквар» – фирма, в которой дядя Ваня работал консультантом, – прятался в центре города, возле памятника Борцам революции. Недалеко от метро. Совсем рядом со зданием Министерства внутренних дел. Где вообще-то работает наш папа, но где вообще-то (и очень кстати) его сейчас нет.
– Чего будем врать? – спросил Алешка, когда мы остановились перед старинной дверью, на которой было написано «Антикваръ» и прибита медная железяка, изображающая старинный самовар. – Давай скажем, что мы на чердаке такой же самовар нашли.
Я не согласился – слабая легенда. Я считаю, что врать нужно всегда в одном направлении, по одной линии. Тогда не собьешься.
– Врать будем опять от имени школы.
– Точно! – Алешка так оживился, что даже подпрыгнул на месте. – Скажем, что нас на время ремонта переселяют в ихнее здание. И нас прислали осмотреть помещение. И мы с тобой все там облазим и…
– …И «обнюхаем». Не пойдет! У меня план надежнее. Будешь меня поддерживать.
– А как?
– Поддакивать будешь. – И мы вошли внутрь.
И сначала немного разочаровались. Никакого антиквариата, вроде старинных самоваров, здесь не было. Мне казалось, что мы сейчас попадем в музей, со всех сторон нас окружат рыцарские доспехи, ржавые горшки и битые черепки. Ничего этого не было. Кроме битого черепка в углу, из которого трехцветная кошка лениво лакала молоко.
– Черепок имени Ивана Грозного, – сказал Алешка. – Любимая кошка дяди Степы.
Кошка дяди Степы облизнулась, вылизала себе грудку, закапанную молоком, и, задрав хвост, скрылась за дверью.
– Пошла начальству докладывать, – сказал Алешка.
И не ошибся. Через полминуты из этой же двери вышел бородатый дядька и молча уставился на нас. Молчание затягивалось.
– Мы пришли вас выселять, – брякнул Алешка.
– Он шутит, – поспешил я.
– Шутить надо вон там, – бородач указал нам на улицу. – Здесь не шутят.
– Мы больше не будем, – виновато сказал я. – Это случайно получилось – мы очень волнуемся.
Сейчас он скажет: «Волноваться надо за дверью. Здесь не волнуются».
Но он промолчал. Молчание опять затягивалось. Становилось, как пишут в романах, неприличным.
И я опять поспешил:
– В нашем районе есть свой «Сверчок».
– У нас тоже полно тараканов, – мрачно отреагировал бородач. – Ну и что?
– «Сверчок» – это клуб, литературный, – пояснил я. – И у нас там выступают всякие знаменитости…
– Лев Толстой, – вставил Алешка. – Иван Грозный. Дядя Степа.
Напрасно я его попросил поддакивать.
Но бородач оставался невозмутимым.
– Не так давно у нас был известный ученый Чижов, – продолжал я свое вранье. – Он очень интересно рассказывал нам обо всяких археологических раскопках.
– Как он мамонта на огороде откопал, – вставил Алешка. – Мерзлого.
– И где он? – невозмутимо спросил бородач.
– Мамонт? Мы его… – Сейчас Алешка скажет: «…в зоопарк отвели». Но не успел.
– Чижов! – уточнил бородач.
Тут уж и я растерялся.
– А мы у вас хотели спросить. Он обещал к нам еще раз прийти и рассказать…
– Как надо ракушки в аквариуме ловить, – вставил Алешка.
Бородач прошагал к шкафчику, достал из него пакет с молоком и вновь наполнил черепок имени Ивана Грозного. И спросил:
– Все?
– Нет не все! – я даже разозлился. – Нам поручили пригласить Чижова на вечер юных археологов.
– Приглашайте, – бородач пожал плечами и направился к двери, – только сначала найдите его.
– Сам дурак! – не выдержав, бросил ему вслед Алешка.
Бородач медленно повернулся, осмотрел Алешку с хохолка на макушке до кроссовок на ногах и сказал:
– Не исключаю. – Помолчал. – Ждите здесь. – И ушел.
Мы перевели дух, я отругал Алешку и за его «вставки», и за «дурака».
– А я виноват? Ты сам велел поддакивать.
Но тут случилось явление третье – из дверей выплыла седовласая дама с заплаканными глазами. Она кивнула нам и первым делом проверила молоко в черепке. Похоже, эта кошка имени дяди Степы у них занимает пост директора.
Убедившись, что молока вполне достаточно, дама повернулась к нам заплаканным лицом.
– Меня зовут, – сказала она, – Надежда Кузьминична. Я секретарь Ивана Васильевича. Бывший секретарь. – Тут она всхлипнула.
– А вы не плачьте, – сказал Алешка. И проговорился из-за своего доброго сердца. – Он жив и здоров.
– Относительно, – уточнил я.
– Относительно жив? – зарыдала дама.
– Абсолютно жив! – выпалил Алешка. – Но здоров относительно.
– Вы что, его видели? – Дама Надежда Кузьминична достала из рукава кружевной платок и осушила свои слезы. – Когда? Где?
– В одном месте, – коротко и точно сказал Алешка. – Но ему нужна помощь.
– Я готова! – Дама выпрямилась. И в ее глазах уже блестели не слезы, а решимость и отвага.
– Расскажите нам о нем. Это очень важно.
– Это такой человек! Это необыкновенный человек! Он наполнен знаниями, как сто томов энциклопедии! А как он прекрасно и убедительно говорит!..
Особенно у него получается «Гы» и «У-у-у».
– Минутку, – сказала дама, – зачем слова? Ведь я пишу о нем книгу воспоминаний. В форме личного дневника. Сейчас я ее принесу. – И она скрылась за дверью.
Вот это удача! Особенно если она даст нам эту книгу на дом.
Дама быстро вернулась и принесла толстую папку, на которой была наклеена фотография молодого человека в черном костюме и при галстуке. Это, наверное, Иван Васильевич в молодости, еще до одичания.
– Вы мне нравитесь, – сказала дама, снова заплывая слезами. – Я вам верю. Прочитайте мой скромный труд, недостойный этого великого человека, и вы поймете…
– Извините, – сказал я, – нам главное понять, как ему помочь.
– Он в беде? – Дама прижала папку к груди.
– В небольшой, – сказал Алешка, чтобы удержать ее от слез.
– Я надеюсь на вас, – сказала дама и протянула мне папку. – Читайте, завидуйте и постарайтесь стать такими же.
Ну уж нет, дикий Робинзон – не наш идеал.
Глава VIIДНЕВНИК ВЛЮБЛЕННОЙ ДАМЫ
Конечно, чужие письма и дневники читать не очень здорово. Я бы, например, не хотел, чтобы лет через сто кто-нибудь прочитал мои детские записи: «Сивоня папа сказал мами што Дима палучил двойку по фискултури». Нехорошо (даже через сто лет), когда кто-нибудь с удовольствием узнает про твою двойку по «фискултури».
Но, во-первых, Надежда Кузьминична сама отдала нам свой дневник. Во-вторых, мы читали его для того, чтобы помочь дяде Ване. А в-третьих, ничего личного в этом дневнике не было.
Надежда Кузьминична писала о том, какой великий ученый и славный человек этот Иван Васильевич Чижов. И какие хорошие поступки он совершал.
Правда, на многих страницах Надежда Кузьминична жаловалась, что профессор по характеру нелюдим, он часто любит повторять, что с трудом переносит человеческое общество, что самые счастливые люди – это одиночки. Они не переживают за ближних, не волнуются за их здоровье, не озабочены их делами. И ничто не мешает им трудиться во имя науки. Единственная привязанность Чижова – внучка Катя, такая же одинокая, как и он сам.
Но все-таки Надежда Кузьминична восхищалась им. Сейчас я уже в точности не помню, чем она там восхищалась, но зато отлично помню, что именно из этого дневника влюбленной дамы мы извлекли много полезного.
Дядя Ваня был знаменитый человек. Большой ученый. Он сделал очень много всяких научных открытий. Особенно по всяким морским моллюскам. Одну открытую им раковину нового вида даже назвали его именем – «устрица придонная Чижова». Но постепенно Институт океанологии, где он трудился, приходил в упадок, ему не хватало денег на исследования. И вскоре профессор, академик, лауреат Чижов остался без работы. Но у него была еще одна страсть – коллекционирование. Его коллекция была известна во всем мире. Даже существовал специальный каталог, где указывались все его сокровища. Пришлось ему, чтобы было на что жить, кое-что продавать, не самое ценное, другим коллекционерам. И вот тут к нему прицепился один такой господин Сизов, бывший директор института. Он тоже был коллекционер. Но он коллекционировал в основном деньги. Всякие. Наши рубли, английские фунты, американские доллары и немецкие марки. А теперь и европейский евро. И он стал приставать к Чижову с предложением обмена. Я тебе – доллары, ты мне коллекцию. Особенно он интересовался ковшом Петра Великого. Это была такая большая чаша, которую Петр Великий осушал, по обычаю, на палубе каждого нового корабля. На чаше, на ее донышке, были выдавлены слова: «Бомбардиръ Петръ Алексъев» – так иногда называл себя Петр I. Почему Сизову уж очень нужна была эта чаша – неизвестно. Но он приставал и приставал к Чижову, пока совсем ему не надоел.