Молчание хозяйки росло непреодолимой горой. Они пришли заплетающимися ногами, безотчетно уповая на чужую доброту, редкое, словно солнце в грозу, сострадание. И вот теперь в гудящих от бессонницы головах поселялся призрак поражения. Одиночества. Бессилия и напрасности попыток спастись.
Мирна протянула руки с намерением взять под опеку Эфу, прислоненную к Клюву выпавшим из гнезда птенцом.
– Проходите, – произнесла женщина, с опаской всматриваясь в темноту леса. – Только не шумите, прошу. Мои дети боятся незнакомцев.
Дверь дома закрылась на засов. Подростки неуклюже столпились в тесном коридорчике, боясь шевелиться без разрешения.
– Где Хадуг? – спросил Клюв, поглядывая в открытые комнаты, скованные покоем.
– Он в Клете. Приедет через два дня. Снимайте верхнюю одежду, рюкзаки. Мне потребуется помощь. Девочки, – поманила она рукой Злату и Исмин.
Исмин кивнула, пытаясь снять куртку. Прислонилась плечом к шкафу. Веки её бессознательно сомкнулись, тело осело по стенке на пол. Затишье дома нарушили взволнованные голоса. Горан с трудом поднял на руки раненую спасительницу косуль.
Эфу и Исмин спешно переместили в соседнюю комнату и положили на ковёр у мерцающего самоцветами камина. У стен стояли резные скамьи с вышитыми подушками, висели мохнатые венки из душистых трав. За окном плавно угасал день.
– Мне нужно их осмотреть. – Мирна откинула с лица Исмин грязные пряди. Попыталась снять куртку, но засохшая кровь склеила рукав с кофтой. – Льван, проведи мальчишек в кухню. Там вёдра, а пруд – за деревом. Наносите воды в парильню. – Её проницательный взгляд скользнул по каждому чумазому лицу. – Вам нужно искупаться.
Клюв кивнул, послушно отзываясь на непривычное ребятам имя. Горан, Уц и Тами поковыляли за ним прочь. В кухне горела варочная печь. На краю плиты, позвякивая крышкой, в чане кипела вода. Мальчишки нашли пять пустых вёдер под столом с посудой.
Холод леса взбаламутил воспоминания скитаний и озноб, пробирающий паникой, что идти – некуда. Обогнув широченное дерево, они услышали журчание воды. Родник стекал в круглое каменное углубление, а оттуда, минуя широкие корни и мелкие деревца, подпитывал небольшой пруд. Наполнив вёдра, ребята начали огибать громадное дерево. Уц плёлся позади, ворча, что даже бандиты выделяли им в день лепёшек. Клюв не отвечал на жалобы, на вопросы Тами и Горана. Спутники довольствовались смутным: «Вскоре объясню».
Позади дома аккуратной избушкой стояла парильня. Мальчики вылили воду в бак. Клюв растопил березовыми дровами печь-каменку. Полки для сидения выскобленно белели. Веники источали терпкий запах сухих листьев.
Горану казалось, что он не купался вечность, что кожа засохла грязной коркой, а одежду останется только спалить. Пар прогревал до костей, до самого продрогшего нутра, и мысли раскачивались на волнах умиротворения, не замечая рядом ни шумной болтовни Тами, ни синяков и багровых полос от розог на спинах Клюва и Уца.
За дверью парильни в корзине обнаружилась чистая одежда. Она была в заплатках и слишком велика, но в сравнении с изодранными вещами беглецов – настоящее убранство.
Одевшись, мальчишки постучали в комнату с камином. На их голоса в конце узкого коридора приоткрылась дверь. В щель выглянули три кудрявые головки: два мальчика и малышка-девочка. Появившаяся Мирна взволнованно спрятала любопытных чад.
– Это её дети? – спросил Тами, смотря на закрывшуюся дверь в рисунках нежных цветов.
Клюв ответил:
– Да. Эли – четыре, а её братикам… около пяти-шести, не помню точно. Они погодки.
Спустя несколько минут со свечой в руке появилась Мирна. За ней боязливо кралась хромая изумрудная лисица. Женщина повязала на волосы косынку, спрятав светлые пряди под узорной тканью. Чистые лица мальчишек вызвали у неё вымученную улыбку.
– Я сбила жар, – шепнула, – но это ненадолго. Нужно накопать кореньев вядун-травы и настоять листья воронова дерева. Пока девочки купаются, я приготовлю поесть.
Последнее слово показалось целебным напевом. Мальчишки закивали, галдя благодарностями.
– Тише, – Мирна приставила палец к губам, – не разбудите малышей.
На ковре у камина хватило бы места спать, блаженно вытянув ноги и руки. Спать голодными – главное, что без вздрагиваний от морозных сквозняков, плача, стонов косуль, ругани браконьеров. Самоцветы в каменной кладке переливались синими, бордовыми, жёлтыми красками. Мальчишки сидели, обхватив колени руками и бессмысленно наблюдая за пламенной иллюминацией.
– Откуда ты знаешь её? – спросил Уц охотника, вдыхая с упоением аромат жареных овощей, просачивающийся дымком из кухни. – Мирну?
– Меня учил читать следы Хадуг, её муж. Они безродные.
Тами моргнул, проясняя картинку пляшущего огня. Рука его опять безуспешно поманила изумрудную лисицу, наблюдающую за незнакомцами со скамьи.
– Ничегошеньки, – высказался он, округляя глаза. – Теперь я всех видел: гончих, змеядов, браконьеров и… безродных. А ещё лисиц с рожками.
– Вы не встречались с безродными? – удивился Клюв.
– Только с нищими в портах, – вспоминал Уц. – Торговцы говорили: то были безродные. Не знаю… Почему они становятся такими?
– Осуждённых за связи с крадушами казнят, а их детей лишают Рода. – Клюв взглянул на главное свидетельство его прав – нашейный кулон, отливающий сталью охотника. – Это действительно нищенское существование. Многие из них бегут от жестокости людей и объединяются ради выживания. Хадуг знает о целых поселениях безродных в лесах.
– А браконьеры разве не безродные?
– Банда Зуха? Нет.
– Как ты связался с ними?
– Давняя история.
– История? – прошептал Тами, зевая. – Расскажи, – заканючил, потирая сонные глаза пальцами.
– Она не слишком интересная.
Горан повернулся к Клюву:
– Почему Мирна называет тебя Льваном? Это твое настоящее имя?
– Нет. Но можете звать, как привыкли.
– Почему Льван? – настаивал Тами.
И Клюв уступил со вздохом:
– Сильван, сокращенно – льван, в Ловище – особая должность при управителе провинции, ипате. Так называют егерей лесных заповедников, дополнительно ответственных за охоту знати. Мой отец служил в Клете при ипате Небойше.
– Брате воеводы Вацлава?
Клюв уточнил:
– Младшем брате. Муж Мирны помогал отцу – дрессировал ястребов.
– Безродных запрещено принимать на службу. – Горан подкинул хрустящих веток в камин. Привкус дыма во рту подогрел мечтания о еде. – Отец разыскивал тебя?
Клюв мрачно ссутулился.
– Он в темнице. Уже четыре года как: по ложному обвинению в покушении на воеводу Вацлава. Жив ли он?.. – Мальчишка уткнулся лбом в согнутые колени. – Они схватили его как предателя. Но это не так! Грапового медведя убивать – лишать лес стража. И Вацлав поступил подло, напустив псов на берлогу. Воевода упал с коня во время погони. А потом Масляк прознал про Хадуга и…
– Масляк? – удивился Уц. – Из банды Зуха?
– Да. После ареста отца я прислуживал на кухне ипата. Масляк работал помощником повара. Мы часто ходили с вёдрами к Талой. Думаю, ему приказали меня утопить.
– Но как вы очутились у браконьеров?
От воспоминаний рассказчик поморщился, словно от заноз.
– Он толкнул меня с моста. Иловые вьюны опутали ноги, утягивая на дно. Я беспомощно тонул. Помню, что выкрикивал: «Помоги! Спаси! Отец оставил мне денег!» – Тени плыли по лицу мальчишки мутными волнами. Клюв упёр кулаки в подбородок. – Масляк вытащил меня в лодку. На суше я вырвался и убежал в лес. Про деньги выдумал, понятно же. А Масляк пустился следом. В зарослях мы угодили в пылевые ловушки браконьеров.
Треск веток в камине сменился затишьем.
– Прости, – тихо сожалел Горан. – Но куда ты теперь подашься?
Плечи Клюва дрогнули, голова мотнулась:
– Мать умерла при родах. Где отбывает наказание отец, мне не известно. Идти не к кому.
Следующий вопрос Горана предварило настоятельное обращение Мирны, и мальчишки торопливо направились ужинать.
***
За широким столом ютились семеро друзей по несчастью. Ложки постукивали о глиняные тарелки, отправляя в голодные рты жареные овощи. Попадались сочные кусочки тушеной куропатки. Свежий хлеб пах степью. После редких глотков воды и чёрствой еды, сладкий компот из сушеных ягод и мятные пряники рассыпались изысканным угощением, с которым уже ничто и никогда не сравнится по щедрости вкуса.
Девочки казались тросточками в просторных платьях Мирны. Левое надплечье Исмин белело чистой повязкой, но тени под глазами выдавали смертельную усталость. Эфа молчаливо жевала пряник в углу стола. Горан впервые рассмотрел её лицо. Вымытые волосы обрамляли его фарфоровый овал копной мелких каштановых кудрей. У неё был вздернутый носик, щеки от продолжительного голодания впали, тени залегли под миндалевидными глазами фиалкового цвета. Брови в чёрной росписи каплевидных завитков, пушистые ресницы. Губы потрескались от высокой температуры, на пальцах серели следы ударов и царапин, белели бугристые шрамы давних ожогов. Эфа перехватила его внимательный взгляд и зарделась.
Добавки никто не просил, поглядывая боязливо на Мирну. Хозяйка дома задумчиво всматривалась в окно, в лесную даль.
Горан прокашлялся и выразил общую мысль:
– Словами трудно передать нашу благодарность.
Мирна, вздрогнув, обернулась на его голос. Взгляды беспризорников окружили её пугливым ожиданием.
– Мы постараемся отплатить, – Клюв стыдливо поглядывал на хозяйку дома, – чем сможем.
– Пустяки. Всего лишь бескорыстное гостеприимство. – Она с сочувствием улыбнулась, замечая, насколько плен исказил болезненной серостью детские лица. – Вы наелись хотя бы?
Гости закивали, боясь потревожить обволакивающую тишину дома.
Злата начала собирать тарелки.
– Я уберу, – остановила её Мирна. – Вы едва держитесь на ногах.
Тами действительно клевал носом о стол. Уц потормошил его за плечо, и тот обеспокоенно начал озираться. Мальчугану на мгновение показалось, что кров, сытость и безопасность – всего лишь желанный сон замерзающего в бреду. Он уже видел такие сны в клетке – манящие остаться в грёзах навеки.