– Скажите, – заплетающимся языком спросил Коненков, – а по‑вашему, к чему такой сон: тараканы?
– Какие тараканы? – насторожился часовой.
– Черные и желтые.
Бдительный красноармеец решил, что подобные разговоры отдают явной контрреволюцией, и арестовал приятелей.
Скульпторов повели куда следует. От серьезных неприятностей их спасло только то, что Коненков тогда был профессором Высших техническо‑художественных мастерских, а его друг имел документ, удостоверяющий, что он – сапожник, то есть пролетарий. Дальнейшая судьба Коненкова представляется достаточно интересной, о ней мы расскажем в следующих главах.
Но вернемся в булочную. После событий 1905 г. Дмитрий Иванович Филиппов все же пошел на мировую со своими пекарями, повысив им оклад и дав еще по одному выходному в праздники. Хотя уже тогда он испытывал определенные финансовые проблемы. Он задумал после успешного дела с кофейней открыть в своем доме большую гостиницу, для перестройки здания пригласив того же Эйхенвальда. Это вызвало необходимость привлечения кредитов. А отдать их Филиппов не смог. Итогом стало банкротство.
В 1905 г. Московский коммерческий суд передал управление фирмой администрации, набранной из представителей кредиторов. Но хлеб по‑прежнему выпекался по фирменным филипповским рецептам. В 1908 г. Дмитрий Иванович скончался, прожив меньше, чем его отец, всего пятьдесят три года.
И уже его сыновья продолжили дело «Торгового дома братьев Филипповых». В 1915 г., когда судебная опека кончилась, и все сызнова пошло на лад, в Москве насчитывалось уже более двадцати филипповских булочных. А еще открывались магазины в Туле, Саратове, Ростове‑на‑Дону, Царском Селе.
Все поколения Филипповых занимались благотворительностью, жертвовали на приюты, богадельни, храмы. Пекли хлеб и развозили его по тюрьмам, не беря за это ни копейки. А если им заказывали хлеб с этой целью (была такая традиция у московских купцов – по праздникам заказывать хлеб для арестантов), то выручку от таких заказов Филипповы также жертвовали.
А филипповская гостиница «Люкс» открылась в 1911 г. В ней в 1913 г. после своего возвращения в Россию из‑за рубежа поселилась актриса МХТ Мария Андреева. Она родилась в 1868 г. в артистической семье: отец ее был главным режиссером Александринского театра в Петербурге, мать служила там же актрисой. В 1886 г. Андреева окончила драматическую студию и стала выступать на сцене, сначала на провинциальной, а потом уже и на московской.
С 1898 г. Андреева – актриса Художественного общедоступного театра, куда пришла из Общества искусства и литературы вместе с К.С. Станиславским и М.П. Лилиной. К первой годовщине театра она сыграла шесть разнохарактерных ролей и показала себя актрисой широкого диапазона, создав образы Оливии в «Двенадцатой ночи» Шекспира, Ирины в «Трех сестрах» Чехова, Наташи в «На дне» Горького.
Но Андреева была не только актрисой, она активно вращалась в большевистских кругах, за что Ленин придумал ей партийную кличку Феномен и тем самым «подчеркнул необычность подобного явления в среде русской художественной интеллигенции».
В 1900 г. Мария Федоровна Андреева стала женой Максима Горького, познакомившись с ним во время гастролей Художественного театра в Крыму. В 1906 г. супруги вы ехали за границу, сначала в Германию, потом в Италию, на Капри.
Осенью 1913 г. Андреева приехала на родину, Горький же остался на Капри. По возвращении Андреева сразу же увлеклась идеей создания киностудии. Собственно, для этого она и вернулась. Она «мечтала выпускать реалистические, идейные кинофильмы. Она хотела создать подлинно художественный кинематограф – перекинуть мост между театром и кино», – писал один из старейших русских кинематографистов М.Н. Алейников.
К воплощению своей идеи Андреева привлекла Шаляпина, Горького, ряд актеров Художественного театра, а также большевика Л.Б. Красина, по старой памяти.
Вот что писала по этому поводу сама Андреева в декабре 1913 г.: «Относительно синема дело обстоит так: есть договор, еще не подписанный, но обещанный, есть обещание Шаляпина играть исключительно для этого синематографа; есть тысяч двадцать пять – тридцать денег, данных двумя‑тремя человеками; есть сочувствие Алексея Максимовича. Рук я не складываю, духом не падаю, но – трудно». К сожалению, мечтам Андреевой не суждено было сбыться.
С. Есенин
Здесь в гостинице «Люкс» в 1919 г. жил Сергей Есенин. Он проживал вместе с журналистом Г.Ф. Устиновым. Имя Устинова сегодня прочно забыто, а тогда он был достаточно известным журналистом, часто выступал со статьями на литературные темы во многих газетах и журналах. Устинов был большим другом Есенина и очень положительно повлиял на духовное формирование поэта. В воспоминаниях Устинова читаем: «В начале 1919 г. Сергей Есенин жил у меня в гостинице «Люкс», бывшей тогда общежитием НКВД, где я имел две комнаты. Мы жили вдвоем. Во всех сутках не было ни одного часа, чтобы мы были порознь… Около 2 часов мы шли работать в «Правду», где я был заведующим редакцией. Есенин сидел со мной в комнате и прочитывал все газеты, которые мне полагались… Потом приходили домой и вели бесконечные разговоры обо всем: о литературе и поэзии, о литераторах и поэтах, о политике, о революции и ее вождях».
Впоследствии Устинов и Есенин разошлись, но Есенин всегда с теплым чувством вспоминал своего друга и даже посвятил ему экспромт, в этом экспромте упоминается О.С. Литовский, еще один знакомый поэта:
Пусть я толка да не таковского,
Пью я в первый раз у Литовского.
Серый глаз мне дорог из‑за синего.
Вспоминаем мы с ним Устинова.
К началу 1930‑х гг. обстановка в бывшем филипповском доме резко изменилась. Ефим Зозуля писал: «Вдоль тротуаров зимою снег лежал кучами. В доме было какое‑то общежитие. В нем жил знакомый. С семьей. Жгли ящики из комодов. Есть почти нечего было. Приятель заходил напротив, в кафе поэтов, и смачно ел картофельные пирожные. Я его смутил однажды. Нечаянно спросил, почему он не отнесет пирожное домой, жене, детям. Покраснел. На губах жалко выглядели крошки. Но облизнулся и продолжал есть. «Свинство», – сказал я – не для того, чтобы еще более смутить его, а наоборот, чтобы резкой, чересчур преувеличенной оценкой факта мелкого эгоизма смягчить чуть упрек, нивелировать его. Вход в бывшее кафе Филиппова теперь с Глинищевского переулка. А был – с Тверской. Со времени нэпа, когда кафе это открылось, с этого входа классически выталкивали пьяниц и буянов. Много было драк. Запомнился высокий, с белокурой наивной хулиганской физиономией. Его вытолкнули, и он бил нещадно двух швейцаров, милиционера, извозчика, еще кого‑то в зеленой шляпе. Исполинская сила. Что он вымещал с такой яростью? Ему, по‑видимому, пришлось «большой ответ держать» за столь большую «прелесть бешенства», как говорил Лев Толстой. Из этих дверей часто выталкивали. Пьяницы традиционно упирались – ногой в косяк. Еще запомнился один. Еле держась на ногах, деликатно грозился пальцем. Теперь мрачную дверь сняли. Вход с переулка».
Общежитие, о котором пишет Зозуля, в 1930‑х гг. принадлежало уже не НКВД, а Коминтерну – специальной организации, распространявшей идеи коммунизма по всему миру. Здесь в тесноте, но не в обиде жили будущие президент Чехословакии Клемент Готвальд, руководитель Восточной Германии Вальтер Ульбрихт, итальянский коммунист Пальмиро Тольятти, широко известный прежде всего тем, что его имя дало название городу на Волге, и, наконец, генеральный секретарь французской компартии Морис Торез и другие.
В 1930‑х гг. по адресу ул. Горького, дом 10 жил Герой Советского Союза Рихард Зорге. Имя Зорге стало известно советским людям только во времена оттепели. Н.С. Хрущев, посмотрев западный художественный фильм, заинтересовался судьбой отважного разведчика и дал указание наградить его посмертно. Зорге неоднократно сообщал в Москву о дате нападения на СССР. Он был разоблачен и погиб в застенках японских милитаристов в 1944 г. Несмотря на то что члены семьи Зорге находились в это время в Советском Союзе, их постигла не менее печальная участь. По указанию Л.П. Берии их арестовали и отправили в лагерь.
Тверская улица, дом 12
Тверская ул., дом 12, строение 1Братья Бахрушины
Здание сооружено в 1902 г. по проекту архитектора К.К. Гиппиуса для промышленников Бахрушиных.
А вы бывали в Московском зоопарке? «Что за вопрос!» – ответит читатель. Действительно, каждый москвич хотя бы раз в жизни побывал в этом царстве зверей и птиц. А что вам больше нравится в зоопарке – обезьянник, «Турья горка», «остров зверей» или «Полярный мир»? Вы спросите – при чем же здесь все перечисленные сооружения? Ведь речь идет о доме 12 на Тверской, строение 1. А дело в том, что связующим звеном здесь является фамилия архитектора – Карла Карловича Гиппиуса, талантливого московского зодчего, творившего в стиле эклектики и модерна. Большую часть своей долгой жизни Гиппиус прожил при царе – строил для московских купцов Бахрушиных и Перловых. Но и после 1917 г. зодчий был востребован, работая главным архитектором Московского зоопарка и спроектировав в середине 1920‑х гг. перечисленные объекты.
Какой разносторонний был человек! Только такой архитектор и мог выстроить на Тверской улице столь изящное здание, широко известное в архитектурных энциклопедиях как яркий образец раннего декоративного модерна. А строилось оно как доходный дом.
Как жаль, что многие проходящие по Тверской улице не обращают внимания на этот удивительный памятник архитектуры. Так и хочется сказать: люди, остановитесь! Поднимите голову, и вы увидите и выразительные изгибы фасада, и богатую игру света и тени, и поразительный по своей протяженности балкон четвертого этажа, обнимающий все здание. А каков рисунок металлического ограждения балконов второго этажа, сплетенного из букета причудливых цветов с крупными лепестками. Недаром Гиппиус был еще и увлеченным натуралистом и аквариумистом! Едва прикрытыми глазами с высоты второго этажа кокетливо взирают на нас и женские маски, обрамленные пышными копнами волос, будто живые пристально наблюдают они за вечно оживленной Тверской.