В 1719 г. полномочия назначения губернаторов перешли к Сенату, важнейшему органу управления, созданному Петром для руководства страной в его отсутствие. В 1728 г. при Петре II в соответствии с «Наказом губернаторам и воеводам и их товарищам» губернаторы получили право осуждать виновных на смертную казнь. Существенно расширились полномочия губернаторов и при Анне Иоаннов‑не, давшей своему наместнику в Москве графу Семену Андреевичу Салтыкову (он был двенадцатым московским генерал‑губернатором) следующие указания: следить и наблюдать за всеми московскими чиновниками и учреждениями, немедленно сообщать в столицу о непорядках и безобразиях, а в исключительных случаях для предотвращения оных принимать решения самому, на месте.
А в Екатерининскую эпоху, в 1764 г. в выпущенном «Наставлении» губернаторы и вовсе были названы «хозяевами» своих территорий. Причем хозяйские права не остались на бумаге: все учреждения губернии поступали в полное распоряжение их наместников с правом увольнения чиновников, а подчинялись наместники только лишь императрице и Сенату. Лишь двух генерал‑губернаторов императрица выделила особо, издав для них отдельные «Наставления московскому и санкт‑петербургскому генерал‑губернаторам». В это время (1763–1772) Москвой управлял Петр Семенович Салтыков, сын того Салтыкова, о котором мы упоминали выше. Согласно высочайшим указаниям, П.С. Салтыков должен был раз в три года объезжать свои владения, чтобы поощрять крестьян самим выращивать хлеб, потому как они из‑за своей лени этого не делают, а покупают его в городах. Из‑за этого, беспокоилась Екатерина, хлеб в городах отличается такой дороговизной.
Однако переломным этапом в развитии городского самоуправления стала губернская реформа 1775 г., проведенная Екатериной II, и надолго закрепившая новую структуру власти в губерниях. Итогом реформы, закрепленной в «Учреждениях для управления губерний Всероссийской империи», стало определение губернии как основной административно‑территориальной единицы с населением в 300–400 тысяч человек. Во главе губернии стоял губернатор, опиравшийся на свою канцелярию – губернское правление, контролировавшее деятельность губернских учреждений. Решением финансовых вопросов занимался вице‑губернатор, судебных – прокурор и т. д. Несколько губерний объединялись в генерал‑губернаторство. Самих же генерал‑губернаторов переименовали в наместников. Московский и санкт‑петербургский генерал‑губернаторы стали именоваться главнокомандующими (указ от 13.06.1781 г. «О новом расписании губерний с означением генерал‑губернаторов»).
Суть этой реформы состояла в том, чтобы превратить генерал‑губернатора в главный надзорный орган на местах, несколько подняв его статус как непосредственного руководителя губернией (эти функции оставили губернаторам), но с такими полномочиями, чтобы генерал‑губернатор, если нужно, мог и поправить губернатора, принять решение за него. Губернатор выполнял административно‑полицейскую функцию, а генерал‑губернатор – еще финансовую и судебную. То есть генерал‑губернатор – тот же царь, но в масштабах своей территории. Отличие лишь в том, что он не был помазанником Божьим и над ним был другой царь.
В Москве первым главнокомандующим стал граф Захар Григорьевич Чернышев. И хотя управлял он недолго, но в наследство будущим начальникам Москвы он оставил один из главных символов власти – свой дом на Тверской улице, где сегодня размещается мэрия столицы.
В 1782 г. Чернышев решил возвести на Тверской вместо старых, видавших виды палат новое здание. Трехэтажный особняк должен был стоять на высоком цоколе, выделяясь среди близлежащих невысоких построек своими внушительными размерами, монументальностью и строгой простотой главного фасада. Фасад был полностью лишен выступающего колонного портика и декоративных элементов, если не считать портала, подчеркивающего центральный въезд во двор.
На плане здание напоминало букву П – главный дом дополнялся двумя полукруглыми жилыми флигелями, выходившими во двор. Известный «Альбом партикулярных строений» Москвы приоткрывает нам тайну авторства всей усадьбы Чернышева: «Оное все строение построено и проектировано архитектором Матвеем Казаковым, кроме главного дома, который строен им же, а кем проектирован, неизвестно».
Фасад дома по центру был отмечен въездной аркой. Поднимавшиеся по трехмаршевой лестнице посетители попадали в Парадные сени, затем в Первую и Большую столовые, Танцевальную залу, Китайскую гостиную, анфилада комнат заканчивалась личными покоями самого главнокомандующего.
В те годы происходила разборка стен Белого города, которые велено было снести еще при Елизавете Петровне. Оставшиеся от стен камни использовали для строительства дома Чернышева, а точнее, усадьбы. За главным домом, выкрашенным в желтые и белые тона, скрывались многочисленные служебные постройки: «Особливый домик с клюшничьей, молошней, скотной, птичником и коровником; конюшенный двор с амбаром, погребом, сараем для парадных карет, конюшней на двадцать восемь стойлов; третий двор – с кучерской, двумя прачечными, хлебной и квасной; на заднем дворе – двухэтажный флигель с девятью комнатами».
Но пожить в своих покоях Чернышев не успел, скончавшись в 1784 г. Вскоре после его смерти казна выкупает особняк у вдовы графа Анны Родионовны Чернышевой за 200 тысяч рублей, и отныне дом навсегда принадлежит государству в качестве резиденции московской исполнительной власти. Он так и упоминается в официальных бумагах: «Тверской казенный дом, занимаемый московским генерал‑губернатором».
Изменение статуса дома – превращение его из частного владения в государственную собственность – потребовало его перестройки в целях дальнейшего увеличения и без того внушительных размеров. Московский главнокомандующий в 1790–1795 гг. князь А.А. Прозоровский сообщал императрице в 1790 г.: «В Тверском главнокомандующего доме. Оной разобран, как в полах, так и в потолках, и две стенки каменные подводят. Одну начали бутить, а для другой роют ров, но до материка не дошли и работы еще много весьма». Дом превратился во дворец, о размерах которого говорит хотя бы такой факт: для его отопления требовалось более шестисот пятидесяти саженей дров в год, сгоравших в пятидесяти двух русских печах и ста восьмидесяти двух голландских печах, а также четырех каминов.
Мы привыкли видеть красивую площадь перед генерал‑губернаторским особняком на Тверской, в центре которой стоит памятник Юрию Долгорукому. Однако площадь здесь была не всегда. В 1790 году на ее месте стоял дом предшественника Чернышева на посту московского генерал‑губернатора – князя В.М. Долгорукова‑Крымского. Императрица велела выкупить у наследников князя это владение и присовокупить его к территории Тверского казенного дома.
По замыслу Матвея Казакова участок перед парадным въездом в дом московского генерал‑губернатора должен был измениться до неузнаваемости, превратившись в одну из первых рукотворных площадей Москвы. Почему первых? Да ведь в нашем городе, в отличие от Петербурга, дороги и переулки проложены как бог на душу положит. Ну как же здесь образоваться красивым, прямоугольным площадям?
Казаков задумал заполнить пространство площади симметрично расположенной галереей с колоннами. По углам должны были находиться помещения для караула – кордегардии, а в центре – большой камин для обогрева во время зимних холодов. Ну и как же без забора, естественного атрибута, олицетворяющего связь народа с властью. Забором планировалось оградить площадь по периметру.
Русско‑турецкая война 1787–1791 гг. с ее непомерными тратами не позволила полностью осуществиться планам Казакова. Место‑то для будущей площади освободили, снеся старые постройки, а вот застроить не успели. И потому почти два десятилетия, до 1812 г., перед домом главнокомандующего был банальный огород.
1812 г. послужил самой важной вехой в истории Тверского казенного дома. Московским главнокомандующим в мае того года на место престарелого генерал‑фельдмаршала Ивана Васильевича Гудовича был назначен граф Федор Васильевич Ростопчин. По мысли императора Александра I, Ростопчин должен был мобилизовать Москву на помощь армии в случае начала войны с Наполеоном.
Фигура Ростопчина относится к той весьма распространенной у нас категории исторических деятелей, оценку которых с течением лет невозможно привести к общему знаменателю. Казалось бы, что за двести лет, прошедшие с окончания Отечественной войны 1812 г., на многие трудные вопросы должны быть даны ответы, причем довольно определенные и точные. Но чем больше времени проходит с той поры, тем значительнее становится водораздел между противниками и сторонниками взглядов и деятельности графа, генерала от инфантерии Федора Васильевича Ростопчина. И ведь как только не называют Ростопчина – «крикливый балагур, без особых способностей», «предшественник русских сотен», вредитель, победитель Наполеона, саботажник, борец с тлетворным влиянием Запада, писатель‑патриот, а еще «основатель русского консерватизма и национализма». Последнее определение стало популярным уже в наше время.
Водворившись в Тверском казенном доме, Ростопчин начинает заниматься неотложными делами, впоследствии он напишет об этих днях: «Город, по‑видимому, был доволен моим назначением». Еще бы не радоваться, ведь три недели в Москве стояла несусветная жара, грозившая очередной засухой, и надо же случиться такому совпадению, что именно в день приезда Ростопчина полил дождь. А тут еще пришло известие о перемирии в очередной войне с турками. Что и говорить, тут любой бы мог поверить в промысел Божий. Похоже, что первым поверил сам Ростопчин.
Тем не менее о в основном положительной реакции московского населения на назначение Ростопчина писал и чиновник генерал‑губернаторской канцелярии Александр Булгаков: «Он (Ростопчин. – Авт. ) уже неделю, как водворился. К великому удовольствию всего города». Со временем еще более укрепилась уверенность Булгакова, что Ростопчин – это и есть тот человек, который так нужен сейчас Москве: «В графе вижу благородного человека и ревностнейшего патриота; обстоятельства же теперь такие, что стыдно русскому не служить и не помогать добрым людям, как Ростопчину, в пользе, которую стараются приносить отечеству».