Но однажды Гоголя все‑таки удалось заманить. В феврале 1842 г. на литературном вечере в генерал‑губернаторском особняке на Тверской Николай Васильевич прочитал свою большую статью «Рим». Мы даже знаем точную дату, когда Гоголь пришел к Голицыну. 4 февраля 1842 г. Шевырев просил Погодина: «Четверги открываются: завтра ты приглашен. Гоголь обещал чтение, о котором я говорил князю Голицыну. Нельзя ли устроить его в этот четверг? Поговори ему и спроси у него».
Как пишет Дмитриев, Шевырев и Погодин «привели его и представили князю своего медвежонка. Он приехал во фраке, но, не сказав ни слова, сел на указанные ему кресла, сложил ладонями вместе обе протянутые руки, опустил их между колен, согнулся в три погибели и сидел в этом положении, наклонив голову и почти показывая затылок. В другой приезд положено было, чтоб Гоголь прочитал что‑нибудь из ненапечатанных своих произведений. Он привез и читал свою «Аннунциату», писанную на сорока страницах, тяжелым слогом и нескончаемыми периодами. Можно себе представить скуку слушателей: но вытерпели и похвалили. – Тем и кончились его посещения вечеров просвещенного вельможи…». Что и говорить, злыми словами написано, с плохо скрываемой завистью. Недаром автора этих воспоминаний прозвали лже‑Дмитриевым.
Степан Аксаков рассказывал по‑другому, по‑доброму: «У Гоголя не было фрака, и он надел фрак Константина[8]. Несмотря на высокое достоинство этой пиесы, слишком длинной для чтения на рауте у какого бы то ни было генерал‑губернатора, чтение почти усыпило половину зрителей; но когда к концу пиесы дело дошло до комических разговоров итальянских женщин между собою и с своими мужьями, все общество точно проснулось и пришло в неописанный восторг, который и остался надолго в благодарной памяти слушателей».
Прошло всего два года, и о памятной встрече Гоголя и Голицына вспомнили в некрологе князя: «Давно ли, кажется, Гоголь читал у него в кабинете «Рим»? Давно ли мы все сидели тут кругом в житном общении мысли и слова?»
Как бы там ни было, но даже если сам Голицын и заснул под чтение Гоголя, то спал крепким и здоровым сном.
Ведь скоро он вновь пригласил писателя к себе. Голицын все хотел, чтобы Гоголь почитал «Тараса Бульбу». Но читать пришлось Шевыреву – Голицын был в восторге, «ему очень понравилось – сколько он может оценить».
Лже‑Дмитриев выдвигал свою версию странного нежелания Гоголя приходить к Голицыну, связывая ее с «неумением держать себя». А Голицын даже предлагал Гоголю какое‑то место в Москве, с жалованьем, узнаем мы из переписки Аксаковых. Но Николай Васильевич отказался.
Далеко за пределы Москвы вышли слухи об «эксцентрических выходках» Гоголя в салоне московского градоначальника, наполняясь несуществующими и мифическими подробностями. Люди же, встречавшиеся с ним позднее, находили явное несоответствие рассказов «про недоступность, замкнутость засыпающего в аристократической гостиной Гоголя» тому реальному образу, в котором было столько «одушевления, простоты, общительности, заразительной веселости».
Быть может, Голицын не представлял для Гоголя интереса как для писателя, поскольку не мог служить прототипом для создания какого‑либо персонажа? В самом деле, московский градоначальник был полной противоположностью незабвенному городничему Сквозник‑Дмухановскому или прожектеру Манилову.
Крепкая дружба связывала Голицына и его семью с Василием Жуковским, поэтом и воспитателем наследников престола, посвятившим градоначальнику стихотворение:
Друг человечества и твердый друг закона,
Смиренный в почестях и скромный средь похвал,
Предстатель ревностный за древний град у трона –
Каких ты доблестей в себе не сочетал?
Любовь высокую к святой земле отчизны,
Самозабвение и непрерывный труд,
В день брани – мужество, в день мира – правый суд,
И чистоту души и жизнь без укоризны…
Вельможа‑гражданин! тебе в потомстве мзда!
И зависти назло уже сияет снова
Знакомая Москве бессмертия звезда
Еропкина и Чернышова!
Стихотворение, написанное 12 апреля 1833 г., так и называется – «Дмитрию Владимировичу Голицыну» и было прислано Жуковским из‑за границы, когда поэт узнал о том, что общественность Москвы преподнесла своему градоначальнику необычный подарок – бюст из белого мрамора работы Витали. Упомянутые Жуковским Еропкин и Чернышев – предшественники Голицына на посту генерал‑губернатора Москвы. А бюст при жизни Голицына так и не был установлен, что связывают с нежеланием Николая I, якобы заявившего, что ставить прижизненные изваяния чиновникам негоже.
В дневнике Жуковского имена князя и его жены встречаются неоднократно, особенно во время посещения поэтом Москвы. Так, путешествуя по России с наследником, будущим императором Александром II, в 1837 г., Жуковский в период пребывания в Москве с 23 июля по 8 августа ежедневно виделся с Голицыным в его резиденции, обсуждая задуманный князем «прожект» описания Москвы.
«Прожект», о котором Голицын говорил с Жуковским, нашел свое воплощение в уникальной книге, на издание которой князь пожертвовал свои деньги, – «Памятники Московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы и древних видов и планов древней столицы». Авторами книги были видный русский историк, член Императорского общества истории и древностей российских И.М. Снегирев и художник академик Ф.Г. Солнцев. Книга печаталась в 1842–1845 гг. и по сей день редко встречается в антикварных магазинах. Это был один из первых фундаментальных трудов, содержащий подробное описание соборных и приходских церквей, а также церковно‑исторических памятников Москвы.
Как‑то в 1837 г. на очередном собрании литераторов у Голицына градоначальник предложил издавать в Москве новый журнал. Получить разрешение на выпуск такого журнала можно было лишь в Петербурге, а потому Голицын решил прибегнуть к помощи все того же Василия Андреевича Жуковского. Не прошло и четырех лет, как первый номер журнала вышел, назвали его «Москвитянин», этот «учено‑литературный журнал» выходил ежемесячно, с 1841 по 1856 г. Возглавляемый Погодиным, журнал исповедовал формулу «православие, самодержавие, народность». Может быть, поэтому он и просуществовал пятнадцать лет.
Еще один журнал, изданию которого способствовал градоначальник, – «Московский наблюдатель», выходивший с 1835 г. А вот журнал «Телескоп» и его авторов Голицын не смог спасти от монаршего гнева. Император распорядился П.Я. Чаадаева за его «Философические письма» лечить «по постигшему его несчастию от расстройства ума». «Заботу» о философе поручили Голицыну, благодаря которому тот просидел под полицейским надзором всего несколько месяцев и во вполне сносных условиях. Все это время его пользовал врач, которому Голицын наказал, чтобы за здоровьем Чаадаева пристально следили.
А когда произошло несчастье с видным археографом и историком К.Ф. Калайдовичем (он сошел с ума, как пишет А.Я. Булгаков, «14‑е декабря его так поразило, что он от негодования занемог, а там и с ума сошел»), то Голицын выхлопотал для него пансион.
Не может не вызывать уважения и такой факт – в канцелярии генерал‑губернатора на Тверской чиновником по особым поручениям служил поэт и друг Пушкина Адам Мицкевич, живший в Москве на положении ссыльного. Вряд ли такое назначение могло быть произведено без санкции князя. Этот факт говорит о многом. Голицын, не страшившийся неприятельской пули, не побоялся пригреть гордого поляка.
Голицын имел дело и с писателями‑любителями. В его канцелярии служил Семен Иванович Стромилов, известный своими острыми эпиграммами. Он написал безжалостный памфлет на князя Волконского «Вол, конской сбруею украшенный, стоял» по случаю пожара Зимнего дворца. Сатира дошла аж до Петербурга. Там проведали, что автор ее живет в Москве, и наказали генерал‑губернатору немедля найти остроумца и доставить в столицу, предоставив ему возможность продолжить свое творчество в казематах Петропавловской крепости. Сам Бенкендорф взял дело под личный контроль.
Голицыну не понадобилось много времени, чтобы найти автора. Он ведь сам набирал в свою канцелярию чиновников, молодых да ранних, и знал, кто и на что способен. Вызвав Стромилова к себе, он показал ему письмо из Петербурга. Стромилов помертвел. «Вот, – сказал князь, – Бог дает вам, молодым, таланты, а вы обращаете их себе во вред. Пиши на меня, а это <…> не тронь». Он велел Стромилову тотчас ехать домой и сжечь все «результаты» творчества. В Петербург же генерал‑губернатор отписал, что автора найти не удалось. Этот удивительный факт из биографии Голицына был опубликован почти через полвека после его смерти.
Когда в декабре 1825 г. Голицын узнал о восстании декабристов в Петербурге и смерти столичного генерал‑губернатора Милорадовича, с которым он бок о бок сражался в Отечественную войну 1812 г., горе его было безмерным. Милорадович погиб не в бою, а на Сенатской площади, защищая трон и отечество. И если бы Голицыну суждено было быть в тот день на месте Милорадовича, если бы в Москве совершилось то, что случилось в столице, несомненно, он поступил бы так же. Но в Москве такого не произошло. Собравшиеся 15 декабря 1825 г. московские заговорщики не решились поднять восстание и арестовать генерал‑губернатора Голицына.
То были трудные дни междуцарствия и неуверенности в будущем, питавшейся слухами и домыслами, доходившими из Петербурга. В ночь с 16 на 17 декабря Голицын в своем доме на Тверской наконец‑то получил письмо от Николая I, в котором говорилось: «Мы здесь только что потушили пожар, примите все нужные меры, чтобы у вас не случилось чего подобного».
Привезший письмо от царя генерал‑адъютант Евграф Комаровский позднее вспоминал: «Я приехал в Москву в ночь с четверга на пятницу и остановился у военного генерал‑губернатора князя Голицына. Он мне сказал, что ожидал меня с большим нетерпением, ибо в Москве уже разнесся слух о восшествии императора Николая Павловича на престол, а между тем официального известия он не получал. Князь Голицын послал за старшим обер‑прокурором правительствующего сената московских департаментов, князем Гагариным, чтобы повестить господ сенаторов собраться в сенат для выслушания манифеста о восшествии на престол императора Николая I, и к архиепископу Филарету – для приведения к присяге в Успенском соборе в восемь часов утра. Я поехал с князем Голицыным в одной карете в сенат, где мне дан был стул. По прочтении манифеста и всех приложений отправились в Успенский собор».