В «Лувре» бывал А.П. Чехов. Он приходил в гости к артистке Л.Б. Яворской. А в «Мадриде» жила писательница Т.Л. Щепкина‑Куперник, находившаяся в дружеских отношениях и с Яворской, и с Чеховым. К слову, Яворская и Щепкина‑Куперник крепко дружили, как гласит русская поговорка, жили не разлей вода.
И вот однажды, в 1894 г., гости, собравшиеся у Яворской, в том числе и Чехов, пригласили присоединиться к ним и Щепкину‑Куперник, и находившуюся у нее певицу Большого театра В.А. Эберле. Вместе с Чеховым к Яворской в тот вечер пришли писатели И.Н. Потапенко и П.А. Сергеенко.
Потапенко и Сергеенко связывали с Чеховым в молодости общие интересы, устремления, симпатии. Они часто встречались в театрах, в литературных кружках, в редакциях газет и журналов. Нередко их дружеские встречи проходили в атмосфере веселых импровизаций и шуток.
Как вспоминали современники, в гостиницах Чехов нередко любил и «кутнуть», как он выражался. «Кутежи» Чехов любил, впрочем совершенно платонически.
«Он ничего, кроме легкого вина, не пил, да и то в самом умеренном количестве, но в компании, где‑нибудь у цыган, он бывал заразительно весел и неистощим на добродушные шутки. Помнится мне, как в маскараде, где мы как‑то коротали с ним вечер в обществе Мамина‑Сибиряка и Тихомирова, он шепнул цыганам, что Мамин и Тихомиров – богатейшие сибирские купцы‑золотопромышленники. Конечно, цыганки весь вечер не отходили ни от добродушного толстяка Мамина, дымившего своей вечной трубкой, ни от Тихомирова с его лысиной и дремучей бородой… Все удивлялись, глядя на эту исключительную лукавую ласковость цыганок, а больше всех сами Мамин и Тихомиров. Но Чехов, сдерживая смех, все продолжал свою мистификацию и все шептал цыганкам:
– Богатейшие сибиряки… первостепенные золотопромышленники», – вспоминал один из участников такого вот «кутежа».
Дом почти сразу после Февральской революции заняли большевики со своим Московским комитетом РСДРП(б), Центральным штабом Красной гвардии, а вдобавок еще и с редакциями газет «Социал‑демократ» и «Деревенская правда».
Именно отсюда в ночь с 25 на 26 октября 1917 г. по старому стилю отдавались приказы по захвату московской почты, телеграфа, а также вокзалов.
Тверская ул., дом 16Сгоревший Дом актера и ресторан с Бородой
Дом построен в 1880 г., архитектор А.Е. Вебер. В 1935 г. здание надстроено верхними этажами. В 1991 г. сгорело, позднее перестроено до неузнаваемости.
Начиная с 1937 г. в этом доме, отмечавшем своим изящным куполом встречу Тверской улицы и Пушкинской площади, находилось Всероссийское театральное общество, Центральный дом актера имени А.А. Яблочкиной и ресторан при нем, где в свободное время собирались ведущие (и не совсем) артисты московских театров, а также служители других муз. Особенно славился Дом актера своими театральными капустниками.
К сочинению сценариев капустников был причастен и Михаил Булгаков, о чем упоминает в своих дневниках его жена Елена Сергеевна. Видимо, сцена Дома актера оказалась более благосклонной к произведениям Булгакова, чем сцена МХАТа, разногласия писателя с которой взялся разрешить сам товарищ Сталин. Булгаков был и среди посетителей актерского ресторана, одного из наиболее известных застольных заведений довоенной Москвы, собирательный образ которых он создал в своем главном романе «Мастер и Маргарита».
Ресторан ВТО был известен своим метрдотелем, звали которого Яков Данилович Розенталь. А прославила его большущая борода, как говорили, «бородища как у Черномора или Карабаса‑Барабаса». Образ бородача‑ресторатора стал легендарным. Поэтому, стоило кому‑либо из счастливчиков, ранее бывавших здесь, произнести фразу «Идем к Бороде», и мгновенно все понимали, что речь идет о ресторане Дома актера.
Тверская улица, дом 16. 1900‑е гг.
Леонид Утесов рассказывал: «Вспоминаю Бороду – так мы называли незабвенного Я.Д. Розенталя. Мы говорили: идем к Бороде, потому что чувствовали себя желанными гостями этого хлебосольного хозяина. Он не только знал весь театральный мир, но и вкусы каждого, умел внушить, что здесь именно отдыхают, а не работают на реализацию плана по винам и закускам. Это – начиная с конца двадцатых годов. Но и в шестидесятых элегантная фигура Бороды была знакома посетителям ВТО: в последние годы жизни он работал там и был доброй душой дома».
Ресторан «У Бороды» увековечен и в литературе – в романе Юрия Трифонова «Время и место» и повести Виктора Драгунского «Сегодня и ежедневно»:
«В назначенный день встретились на бульваре, обнялись, расцеловались, смотрели друг на друга полумертвыми глазами, увидели несчастья, болезни, старость, какая‑то сила бросила их через дорогу в театральный ресторан, к знаменитому Бороде, который обхватил Мишу за плечи, затрясся, заплакал; много пили, ели, курили, пили кофе, снова водку; подсаживались разные люди, мешали разговору, но и помогали, помогали вынести невыносимое вместе с салатом, окурками, болтовней о футболе, ужасными новостями о тех, кто погиб на войне, кто кого бросил, к кому ушел, было важно, что сидят вместе, их видят вместе, обнимаются пьяно, чокаются со всеми подряд; мелькали удивленные взгляды, один не подал руки, а с Мишей расцеловался, можно было не замечать» (Юрий Трифонов. «Время и место»).
Михаил Булгаков познакомился с Бородой еще до открытия Дома актера, когда «организатор ресторанного дела» трудился директором ресторана Дома Герцена на Тверском бульваре, дом 25 (в романе «Мастер и Маргарита» – Дом Грибоедова). Яков Розенталь послужил одним из прототипов Арчибальда Арчибальдовича, директора ресторана Дома Грибоедова, покинувшего его перед самым пожаром и стащившего с собой два ворованных балыка.
Знавшие Розенталя лично подтверждают, что его портрет совпадает с образом Арчибальда Арчибальдовича: «Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из‑за которого торчали рукоятки пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Карибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой». Последнее предложение скорее относится к бурной биографии Бороды, служившего в Первую мировую войну интендантом.
Ресторан ВТО привлекал деятелей советского искусства и в 1960–1970‑х гг., когда он стал просто‑таки меккой отечественной культуры. А некоторые деятели, впервые посетив Москву, и вовсе стремились попасть не в Мавзолей, а в ресторан ВТО, где собирались не только актеры, но и поэты, музыканты, писатели, художники и люди прочих творческих профессий. Иногда встречи в ресторане не заканчивались после его закрытия, а плавно перемещались в другие злачные места, например в ресторан аэропорта Шереметьево, работавший круглые сутки, что говорит о том, что некоторые мастера культуры в деньгах особо не нуждались.
Александр Эскин. Художник Б. Ефимов
Вспоминая свою бурную молодость, Василий Аксенов писал, как, выходя поздним вечером из ресторана ВТО, его друг Евгений Евтушенко был способен часами бегать по улице Горького и мучить случайных прохожих одним вопросом: «Кто в России первый поэт?», надеясь при этом на то, что назовут именно его фамилию. Но прохожие почему‑то называли совсем других поэтов. Как‑то в ресторане Дома актера к ним с Евтушенко подошел незнакомый человек и спросил: «Вы Евтушенко?» – «Да», – ответил тот. «Тогда, может, вы что‑нибудь споете?»
Завсегдатай Дома актера журналист Анатолий Макаров в книге «Московская богема» отмечал: «Большое шестиэтажное здание, образовавшее угол Пушкинской площади и улицы Горького, было несомненным памятником краткого российского капитализма и отражением всех его излишеств и несуразностей. В нем была масса лестниц, запутанных коридоров, роскошных гостиных и темных тупиков. В какой‑то мере само устройство Дома актера могло служить метафорой существования артиста в СССР, а может, и во всем мире. И уж, конечно, ничуть не метафорическим, а самым что ни на есть реальным приютом бродяжьей актерской души был, быть может, самый знаменитый московский ресторан на первом этаже Дома актера».
14 февраля 1991 г. Дом актера сгорел, ровно в пятьдесят четвертый день своего рождения. Внутренние помещения выгорели полностью, а вместе с ними погиб и бесценный архив, не говоря уже о ресторане. В середине 1990‑х гг. здание восстановили (о том, что слово это употреблено здесь условно, объяснять, наверное, не нужно), но Дом актера находился к тому времени уже в другом месте – на Арбате.
На тему случившегося пожара написал стихи Константин Ваншенкин:
Полыхнувшие в разные годы
ВТО и «Славянский базар».
Хорошо, что свободны проходы, –
Впрочем, ночью случился пожар.
Ресторана соседство со сценой.
Совпаденье? Возможно, и так.
Эта близость казалась бесценной
И сулила взаимный аншлаг.
…Видеть пламя в оконных проемах
И железных конструкций прогиб
В бедных зданиях, с детства знакомых!..
Слава богу, никто не погиб.
Сегодня от ресторана остались лишь одни воспоминания, воплощенные в названиях подаваемых здесь когда‑то изысканных блюд: судак «Орли», «Бризоль», котлеты «Адмирал» и, конечно, сельдь по‑бородински – ароматное филе селедочки в густом орехово‑томатном соусе, автором рецепта которого и был Яков Данилович Розенталь, так называемый Борода.
И последнее – никто не обратил внимания ни тогда, ни сейчас на удивительное соседство – ресторан «У Бороды» стоял напротив «Дома под юбкой»! Юбка износилась раньше Бороды.
Тверская ул., дом 17«Дом под юбкой» вместо храма
На месте нынешнего дома номер 17 стояла раньше церковь Димитрия Солунского, что у Тверских ворот. Первоначально, в XIV–XV вв., храм принадлежал подворью Киево‑Печерской лавры. Затем, в 1644 г., церковь стала приходской и была отстроена из камня.