В тот же день при огромном стечении народа состоялось торжественное открытие памятника. Людей пришло около ста тысяч, несмотря на то что день выдался дождливым. Началось все с заупокойной литургии по Пушкину, которую отслужили в Страстном монастыре. После чего дети поэта – дочери Мария и Наталья, сыновья Александр и Григорий прошли к главной трибуне. Им сопутствовали Достоевский, Тургенев, Островский, Григорович, Писемский, Майков. Зазвонили колокола, вступил хор под руководством Николая Рубинштейна, и под звуки гимна России медленно сползло серое покрывало, закрывавшее монумент.
Памятник А.С. Пушкину
В течение трех дней после открытия памятника в Москве проходили вечера памяти поэта, на которых читали его стихи, звучала музыка, выступали известные литераторы и историки. Так, 7 июня на заседании Общества любителей российской словесности выступал Тургенев, сказавший о Пушкине: «Ему одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенных целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».
Свое выступление Иван Сергеевич закончил обращением к памятнику: «Сияй же, как он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом центре древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом, потому что среди этого народа родился, в ряду других, и такой человек».
8 июня выступал Достоевский: «Никогда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин. Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк…» После выступления Достоевского увенчали большим лавровым венком, который писатель возложил к подножию памятника.
А вот Льву Толстому памятник не приглянулся. Граф посчитал позу, в которой Опекушин изобразил Пушкина, лакейской и о памятнике отозвался презрительно: «Кушать подано». Вторили ему философ Василий Розанов («Памятник шаблонен, на него невозможно долго смотреть: скучно!») и художник Иван Крамской («Приличный статский человек – вот и все!»). Но голоса их потонули в общем хоре одобрения.
Торжества в честь открытия памятника проходили также в Петербурге, Риге, Таллине, Одессе, Туле, Пскове и многих других городах России.
С тех пор прошло сто тридцать лет, и можно сказать, что многие из нас знакомству с поэтом и его произведениями обязаны этому памятнику, в котором скульптор увековечил образ Пушкина. А что же стало со скульптором?
Современники, знавшие Александра Михайловича Опекушина, так отзывались о нем: «Писать не любил. Даже письма ближайшим родственникам сочиняли за него дочери. Ораторствовать не умел. Сторонился товарищеских собраний и застолий. Прослыл молчуном. Даже в период своей славы, после создания памятников Пушкину, Лермонтову, Петру I, Екатерине II, Александру II, Александру III, графу Муравьеву‑Амурскому, академику Бэру. Не любил фотографироваться, встречаться с журналистами, рассказывать о своем труде. В 1912 г. отказался от чествования, которое хотели устроить по случаю 50‑летия его творческой деятельности».
У памятника А.С. Пушкину на Тверском бульваре. 1900‑е гг.
Литератор и краевед А.И. Скребков стал единственным журналистом, который «разговорил» ваятеля‑молчуна. Опекушин принял его уже не в своих роскошных апартаментах в Петербурге, а в скромной крестьянской избе в селе Рыбница, куда он был вынужден переехать в 1920 г. Скульптор уже, как говорится, ехал с ярмарки и к тому времени был всеми забыт и нищ. Журналист посетил Опекушина 27 февраля 1923 г., за неделю до его смерти, и только из их беседы мы можем узнать и о последних днях жизни скульптора, и о многом другом, доселе неизвестном и загадочном.
Опекушин, не сдерживая слез, встретил молодого человека словами: «Разве меня еще помнят, не забыли больного старика?»
«Из тесной прихожей, – пишет Скребков, – мы прошли в переднюю. В ней были стол и диван грубоватой работы, видимо, какого‑нибудь столяра‑самоучки. Нет никаких предметов, показывающих, что здесь живет автор памятника Пушкину и ряда других художественных произведений. Опекушин – старик высокого роста, украшен сединами. Длинные волосы зачесаны назад, крутой лоб, до половины груди – серебристая борода. Одет он в заплатанную по всем направлениям разными нитками суконную пару. Был вечер. Горел тусклый огонь…»
Как вспоминал позднее собеседник Опекушина, скульптор долго рассказывал о своей учебе, работах, особенно над памятником Пушкину. Говорил он с волнением, удовольствием, радостью: словно соскучился по искреннему и почтительному вниманию, с которым его слушали раньше. Старался выговориться и выложить все, о чем передумал за эти годы.
Журналист со слов Опекушина записал рассказанную им автобиографию. Затем скульптор подписал эти тетрадные листки – они и по сей день хранятся в фонде А.М. Опекушина в Российской государственной библиотеке. Это единственный на сегодня источник достоверных сведений о ваятеле, создавшем подлинно талантливые работы, не идущие ни в какое сравнение с теми бронзово‑каменными истуканами, заполонившими столицу уже в последующее время.
«Нет пророка в своем отечестве», – любим мы повторять. Созданный Опекушиным бронзовый образ поэта опровергает это утверждение. С тех пор, когда был поставлен памятник Пушкину, он неизменно вдохновляет писателей и художников на создание произведений, посвященных этой скульптуре, что опять же говорит об исключительной незаурядности работы Опекушина.
«Мрачная мысль – гиганта поставить среди цепей. Ибо стоит Пушкин среди цепей, окружен («огражден») его пьедестал камнями и цепями: камень – цепь, камень – цепь, камень – цепь, все вместе – круг. Круг Николаевских рук, никогда не обнявших поэта, никогда и не выпустивших. Круг, начавшийся словом: «Ты теперь не прежний, Пушкин, ты – мой Пушкин» и разомкнувшийся только дантесовым выстрелом.
Тверской бульвар. 1900‑е гг.
На этих цепях я, со всей детской Москвой прошлой, сущей, будущей, качалась – не подозревая, на чем. Это были очень низкие качели, очень твердые, очень железные. – «Ампир»? – Ампир. – Empire – Николая I‑го Империя, Но с цепями и с камнями – чудный памятник. Памятник свободе – неволе – стихии – судьбе – и конечной победе гения: Пушкину, восставшему из цепей». Так писала о памятнике Марина Цветаева в очерке «Мой Пушкин».
Не мог не откликнуться и Сергей Есенин, чье имя мы уже встречали в истории площади, «Пушкину» (1924 г.):
Мечтая о могучем даре
Того, кто русской стал судьбой,
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с собой.
Блондинистый, почти белесый,
В легендах ставший как туман,
О, Александр! Ты был повеса,
Как я сегодня хулиган.
Но эти милые забавы
Не затемнили образ твой,
И в бронзе выкованной славы
Трясешь ты гордой головой.
А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе:
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.
Но, обреченный на гоненье,
Еще я долго буду петь…
Чтоб и мое степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть.
Сюда же в 1925 г. принесли гроб с телом Есенина, обнеся его вокруг памятника Пушкину, траурная процессия направилась затем на Ваганьково. Таким образом пересеклись посмертные судьбы двух русских поэтов. Сегодня на Тверском бульваре стоит и памятник Есенину.
Близкий к Есенину поэт Иван Приблудный (расстрелян в 1937 г.) в своем стихотворении от 1929 г. «Трамвай № 15» так отозвался о памятнике:
Бронзовый Пушкин, высокий и мудрый,
Но равнодушный к волнению вокруг,
Легкому ветру открыв свои кудри,
«Медного всадника» шепчет не вслух.
А вот еще один поэт с не менее экзотической фамилией Антон Пришелец написал «Москве»:
Москва моя!
Как дорога мне
Твоя бессмертная краса:
И потемневший мох на камне,
И стройки новые в лесах,
И Кремль,
И древнее Зарядье,
И Минин с поднятой рукой,
И грустный Гоголь на Арбате,
И гордый Пушкин на Тверской.
Заметьте, что стихи, писавшиеся в момент реконструкции улицы Горького, содержат в себе упоминание именно о Тверской. Сомнительны лишь слова о бессмертной красе Москвы: о каком же бессмертии можно было говорить, если в этот момент эта красота уничтожалась. Может быть, поэт имел в виду вечную память о былой красе…
От всего перечисленного в стихотворении ничего и не осталось. Древнее Зарядье снесли для постройки высотного дома, так там и не появившегося; памятник Гоголю, пришедшийся не ко двору, переехал во дворик (видимо, предчувствовал, потому и погрустнел); да и Пушкин с Мининым стоят сегодня не на тех местах, куда их определили поначалу.
Вернемся, однако, к недоброй памяти 1937 г. Тогда на постаменте памятника произошли некоторые изменения. Вместо строк Василия Жуковского:
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что прелестью живой стихов я был полезен… –
на пьедестале были высечены слова Пушкина:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
Во время Великой Отечественной войны многие памятники в Москве были замаскированы, но памятник Пушкину оставался нетронутым, что имело большое моральное значение для жителей Москвы. В 1942 г. поэт Василий Захарченко написал на эту тему воодушевленные стихи:
Словно врублен силуэтом гордым
В небо предрассветное Москвы,
Бронзовую глыбу головы