том месте, где раньше стоял бронзовый Пушкин, памятник академику‑правозащитнику. В ответ родные Сахарова заявили, что Россия в буквальном смысле еще не доросла до такой чести. Однако представители деловых кругов выразили мнение, что согласия родственников вообще‑то и не требуется. Но поскольку свято место в настоящее время пусто, договориться, видимо, не удалось.
Тверская ул., дом 18От дома Фамусова – к дому Сытина
Еще полвека назад эти два особняка – дом Фамусова и дом Сытина – стояли рядом, притулившись друг к другу. Но судьбе было угодно разлучить их. Один снесли, другой переехал. К счастью, у нас есть возможность побывать внутри этих домов.
Удивительный дом Фамусова – многие его обитатели и после своей смерти продолжают жить в произведениях Пушкина, Грибоедова, Льва Толстого. Но почему именно Фамусов? Расскажем о происхождении этой любопытнейшей московской легенды.
«В Москве прибавят вечно втрое», – сетовал Чацкому Фамусов, подразумевая необычайную способность московского света преувеличивать и выдавать желаемое (пусть и легендарное) за действительное. Несколько человек имеют отношение к появлению легенды. Среди них первым, конечно, стоит Александр Грибоедов, «породивший» Павла Афанасьевича Фамусова, «управляющего в казенном месте». Затем назовем Михаила Гершензона, написавшего в книге «Грибоедовская Москва» об этом «во всех отношениях типичном доме грибоедовской Москвы». И наконец, художник Леонид Браиловский, создавший для постановки «Горе от ума» в Малом театре интерьеры, очень похожие на те, что наполняли этот старый особняк на углу Тверской улицы и Страстной площади.
Декорации Браиловского «оказались, действительно, монументальны и достойны «Горя от ума». Браиловский, как архитектор, задался целью построить дом Фамусова и выполнил эту задачу просто и остроумно. Он сумел найти выход столько же простой, сколько и наглядный, чтобы показать все внутреннее устройство фамусовского дома: единую комнату, в которой происходит действие первых трех актов, он показал с трех разных сторон. Это – небольшая ротонда с куполом, низкими хорами и шестью поддерживающими ее колоннами. В первом акте зритель видит перед собой окна, выходящие на зимний московский пейзаж: за голыми ветвями деревьев – купола церквей.
Дом Фамусова. Середина XIX в.
Дверь в комнату Софьи – направо, в глубине. В следующем акте окна приходятся налево; в глубине стол и портреты на стене, а вправо вход в залу.
В третьем акте вход в залу находится в глубине сцены, прямо против зрителя, и те маленькие хоры, что окружают купол ротонды, позволяют видеть потолок двусветной, освещенной для бала залы.
В сенях последнего акта Браиловский тоже сумел архитектурно просто и разнообразно использовать пространство: лестница расположена прямо на зрителя, и с двух сторон ее стоят две монументальные колонны – контрфорсы, поддерживающие, очевидно, тяжесть всего дома. У основания этих колонн – дверки, а внутри – очевидно, лестницы, одна из которых ведет в комнату Молчалина. Маленькие окошечки наверху под началом свода дают впечатление жизни, домовитой и уютной, смягчая холодную монументальность сеней. За левой колонной – внизу места для лакеев, выше галерейка и двери в людскую и девичьи. Такое построение дома делает постановку Браиловского более художественной и основательной, чем декорации Художественного театра, о которых, кажется, Брюсов сказал в свое время, что по ним никак нельзя начертить план дома Фамусова» – так рассказывал об увиденном Максимилиан Волошин, побывавший на премьере постановки «Горе от ума» в Малом театре в 1910 г. А через четыре года вышла та самая книга Гершензона. С тех пор этот барский дом на Тверской улице тесно связан с фамилией главного грибоедовского персонажа.
А вот самому зданию не повезло – его уничтожили в 1968 г. Культурная и историческая ценность особняка была известна еще задолго до того, как дом приговорили к сносу, несмотря на протесты московской общественности.
Со старой фотографии глядит на нас этот памятник московской архитектуры и культуры, в стенах которого неоднократно бывали два поэта, два Александра Сергеевича – Грибоедов и Пушкин. Уничтожение этого особняка служит красноречивым примером непоследовательности советской власти. Снесли дом, связанный с именем Пушкина, стоявший на площади имени самого Пушкина. Трудно найти более кощунственный пример отношения к своей истории. Истории, прямо скажем, не слишком богатой мемориальными пушкинскими местами, то есть теми, что дошли до нас в первоначальном виде. В Москве, на родине поэта, не смогли даже сохранить дом, где родился Пушкин, зато до сих пор имеют место споры о том, где мог бы стоять этот дом, длящиеся уже более века. Музей Пушкина на Пречистенке и тот находится в усадьбе, где поэт никогда не был. А здесь стоял такой дом, в самом что ни на есть историческом центре, и свидетельств пребывания в нем Пушкина было сколько угодно. Но… взяли и снесли. Кроме как преступной ошибкой сей факт не назовешь. Но научило ли это кого‑нибудь? Говорится же в народе, что умный учится на чужих ошибках, а дурак – вообще ничему не учится…
Что же представлял собой этот дом в пушкинскую эпоху и чем он был ценен?
«Дом большой, просторный, в два этажа и два десятка комнат, с залой, умещающей в себе маскарады и балы на сотни персон и благотворительные концерты. Фасад выходит на Страстную площадь. При доме громадное дворовое место, целая усадьба; здесь флигель‑особняк и службы: конюшня, каретные сараи, помещения для дворни семейной и холостой. В конюшне 6–7 лошадей, в сараях – кареты и сани, выездные и дорожные; в доме и на дворе – множество крепостной прислуги: кучера и мальчишки‑форейторы, прачки, повар, кухарка, горничные.
В доме, кроме своих, живут какие‑то старушки – Марья Тимофеевна и другие, еще слепой старичок Петр Иванович, – «моя инвалидная команда», как не без ласковости называет их Марья Ивановна; за стол садится человек 15, потому что почти всегда из утренних визитеров 2–3 остаются на обед. Всем до последнего сторожа живется сытно и привольно; Марья Ивановна сама любит жить и дает жить другим», – рассказывает Михаил Гершензон в книге «Грибоедовская Москва», вышедшей в 1914 г.
Мария Ивановна Римская‑Корсакова, урожденная Наумова, была типичной представительницей старинного московского дворянства. Кое‑кто за глаза называл ее Фамусовым в юбке. Она овдовела в 1815 г., когда скончался ее муж, камергер Александр Яковлевич Римский‑Корсаков. Женщиной она была приятной во всех отношениях:
«Добра и обходительна, всех умеет обласкать и приветить. Всем домом твердо правит, обо всех думает Марья Ивановна. Ей под пятьдесят. Она совсем здорова, бодра и легка на подъем, но у нее частые «вертижи», темнеет в глазах. Она чрез меру толстеет с годами и слишком многокровна; доктор прописывает ей кровопусканья.
Марья Ивановна встает рано, в 7 час., иногда в 6; только если накануне поздно вернулись с бала, она проспит до 9. Помолившись Богу, она входит в гостиную и здесь пьет чай с наперсницей‑горничной Дуняшкой. Только отопьет чай, идут министры с докладами. Главный министр – Яков Иванович Розенберг; он давно живет в доме и вполне свой человек. Яков Иванович докладывает счета, подлежащие оплате. Марья Ивановна недовольна: расходы огромные, деньги идут как сор, а из деревни не шлют; хорошо, что есть впереди доход, а то смерть скучно: деньги есть, а все без денег сидишь.
Якова Ивановича сменяет главный кучер Астафий; к каждому слову – «позвольте доложить»; нужно терпение Марьи Ивановны, чтобы выслушивать его. Покончив с Астафием, Марья Ивановна идет к ключнице Анисье, пьет у нее кофе, обсуждает с нею дела по кухне и гардеробу и иной раз провозится с нею до обеда, занявшись кройкою на дочерей.
Надо заметить, что Марья Ивановна вечно в долгу у разных поставщиков. Состояние у нее хорошее, – 2500 душ мужского пола в Рязанской, Тамбовской и Пензенской губерниях, – доходы немалые, но живет она не по средствам, уж очень размашисто».
В московских салонах и гостиных про Марию Ивановну судачили: «Должна целому городу, никому не платит, а балы дает да дает». Как ей это удавалось, рассказала Е.П. Янькова, описавшая, наверное, всех, кого только можно, в своих мемуарах «Рассказы бабушки», записанных ее внуком Д. Благово: «Вот, придет время расплаты, явится к ней каретник, она так его примет, усадит с собой чай пить, обласкает, заговорит – у того и язык не шевельнется, не то, что попросить уплаты, – напомнить посовестится. Так ни с чем от нее и отправится, хотя и без денег, но довольный приемом».
Богомольная Мария Ивановна почти каждое воскресенье отправлялась к обедне – благо Страстной монастырь под боком: «Когда возвратится с бала, не снимая платья, отправится в церковь вся разряженная; в перьях и бриллиантах отстоит утреню и тогда возвращается домой отдыхать».
Александр Пушкин не мог не попасть в сети «чрезвычайно милой представительницы Москвы», как он отрекомендовал М.И. Римскую‑Корсакову. Оставшись в Москве после знаменитой аудиенции у Николая I в Кремле 8 сентября 1826 г., когда император назвал его «умнейшим человеком в России», Пушкин стал частым посетителем этого особняка. 26 октября 1826 г. здесь состоялся вечер, устроенный в честь поэта.
М.И. Римская‑Корсакова
Упоминание семьи Римских‑Корсаковых встречается в переписке Пушкина еще до 1826 г., когда ему было позволено возвратиться из михайловской ссылки. Еще живя в Кишиневе, 5 апреля 1823 г. он интересовался у П.А. Вяземского: «Где Марья Ивановна Корсакова, что живет или жила против какого‑то монастыря (Страстного, что ли), жива ли она, где она, если умерла, чего Боже упаси, то где ее дочери, замужем ли и за кем, девствуют ли или вдовствуют и проч.».
А то письмо, где поэт окрестил Марию Ивановну «милой представительницей Москвы», Пушкин направил своему младшему брату Льву, что служил в Грузии, в мае 1827 г. Письмо было написано в доме Марии Ивановны, собиравшейся на Кавказские минеральные воды. Пушкин и попросил ее передать письмо брату: «Письмо мое доставит тебе М.И. Корсакова. Приезжай на Кавказ и познакомься с нею – да прошу не влюбиться в дочь». Мы не можем не обратить внимания на последнее предостережение – из уст Пушкина оно звучит особенно заманчиво. Но прежде чем рассказать о дочери Марии Ивановны, обратившей на себя внимание нашего любвеобильного поэта, добавим краску к портрету «Фамусова в юбке».