Именно Корсунский оказался первым кавалером, подскочившим к Кити, толком еще не успевшей войти в бальную залу. На танец пригласил ее «лучший кавалер, главный кавалер по бальной иерархии, знаменитый дирижер балов, церемониймейстер, женатый, красивый и статный мужчина Егорушка Корсунский».
Вероятно, других достоинств Толстой в нем не увидел. С юности Николай Сергеевич Римский‑Корсаков был звездой балов и маскарадов в особняке на Страстной площади. Видимо, на одном из балов с ним и его женой и познакомился Лев Толстой, сам в молодости грешивший пристрастием к подобным праздным увеселениям.
Выпускник Московского университета, Николай Римский‑Корсаков рано женился на обворожительной шестнадцатилетней девушке Вареньке Мергасовой, взяв ее с богатым приданым. Он «был выбран вяземским предводителем дворянства, но бросил и жену, и службу и отправился на войну под Севастополь, где показал чудеса доблести, получил два ордена за храбрость, из них один с мечами, а после войны перешел в гвардию в лейб‑гусары. Богач и красавец, элегантный, остроумный и веселый, он был в числе первых львов Петербурга и Москвы, любимец «света», душа балов и веселых затей».
Жена Николая Сергеевича, Варвара Дмитриевна Римская‑Корсакова, в романе «Анна Каренина» представлена как «хозяйка цвета общества», собравшегося на балу. И в жизни по красоте и обаянию с ней мало кто мог сравниться. Однако молодым не суждено было прожить долгую супружескую жизнь. После развода с мужем Варвара Дмитриевна навсегда уехала во Францию. В Париже она, звезда высшего московского света, заблистала еще ярче, при дворе Наполеона III затмив саму императрицу Евгению.
Если будете в Париже – не сочтите за труд зайти в музей Орсе (один из бывших столичных вокзалов). Там висит портрет Варвары Римской‑Корсаковой – m‑me Barbe, как ее называли при дворе. Долго искать его не придется – он сам бросится вам в глаза. Элитный придворный художник Винтерхальтер, влюбленный в свою модель, создал яркий, запоминающийся образ обольстительной молодой женщины, ставший классикой портретного жанра.
Знакомец княжны князь Д.Д. Оболенский утверждал: «Блистая на заграничных водах, приморских купаньях, в Биаррице и Остенде, а также и в Тюльери, в самый разгар безумной роскоши императрицы Евгении и блеска Наполеона III, В.Д. Корсакова делила успехи свои между петербургским великим светом и французским двором, где ее звали Татарская Венера».
Вряд ли родители будущей звезды парижского света – малоизвестные костромские дворяне Мергасовы – могли мечтать, что их дочь Варвара перещеголяет саму императрицу Евгению, заявившись однажды к ней на бал в весьма экстравагантном виде. Произошло это зимой 1863 г., когда Римская‑Корсакова предстала перед светлыми монаршими очами в костюме жрицы Танит, из популярного в то время романа Флобера «Саламбо». Костюм – это еще слишком хорошо сказано, потому как на него ушло минимальное количество ткани, – состоял он из одной прозрачной шали.
Варвара Дмитриевна добилась чего хотела – большого скандала, в результате которого все внимание присутствующих обратилось к ней. Вскоре дерзкую жрицу «попросили» с бала. Сказалась, видимо, ревность императрицы к легкомысленной русской княжне, мгновенно и самочинно ставшей «гвоздем программы».
Бульварная пресса шла за русской нимфой по пятам. Так ее назвали в одной из газет, после того как на балу на курорте в Биаррице «эта русская нимфа выглядела так, будто она только что вылезла из ванны».
Ее наряды почти никогда не повторялись, выказывая ее завидную изобретательность. Так, на балу, состоявшемся в Министерстве морского флота, она предстала дикаркой, слегка прикрытой яркими перьями. А своего кучера она нарядила в костюм крокодила. Видела бы все это хозяйка дома на Страстной площади – Мария Ивановна Римская‑Корсакова, – уж она бы нашла что сказать!
В. Римская‑Корсакова. Художник Ф. Винтерхальтер
Недаром, ох недаром, автор «Анны Карениной» отметил Варвару Дмитриевну: «До невозможного обнаженная красавица». Судя по отзывам много чего видавших французов, пределы обнажения для Варвары Дмитриевны оказались очень широкими.
Про таких, как она, написал Андре Моруа: «Русская аристократия представляла тогда в Париже нечто вроде неофициального посольства красавиц. Молодые женщины – Мария Калергис, ее родственница графиня Лидия Нессельроде, их подруга княгиня Надежда Нарышкина – собирали в своих салонах государственных деятелей, писателей и артистов. В России царь, мужья, семьи обязывали их соблюдать определенную осторожность. В Париже они вели себя словно сорвались с цепи». Как это похоже на наше светлое настоящее!
Умерла m‑me Barbe от болезни, якобы сердечной, в 1878 г., в сорок пять лет. За три года до этого в расцвете сил скончался и ее бывший муж Николай Сергеевич Римский‑Корсаков.
В Москве остались осиротевшие родители Николая Сергеевича – «последний московский хлебосол» Сергей Александрович и его жена. «Немощные и престарелые родители пережили молодых и здоровых своих детей, которым, казалось, столько еще впереди жизни и счастья… Грустно и жалко видеть одиноких и хилых стариков, переживших детей своих!» – писал один из прежних гостей особняка в 1877 г.
Римские‑Корсаковы сдавали часть своего особняка внаем. Так в их доме поселилась семья Сухово‑Кобылиных. Глава семьи – храбрый вояка, полковник‑артиллерист, участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии Василий Александрович Сухово‑Кобылин и его жена – Мария Ивановна, урожденная Шепелева, а также их дети: Елизавета, Софья и Александр.
Родители дали своим детям отличное домашнее образование. Вернее, дали им образование университетские профессора, среди которых были уже известные нам (обедавшие с Пушкиным) Погодин и Максимович. Может быть, поэтому дети Сухово‑Кобылиных и выросли столь незаурядными людьми.
Старшая – Елизавета Сухово‑Кобылина под псевдонимом Евгения Тур – приобрела известность своими литературными трудами. Ее брат Александр Сухово‑Ко‑былин превзошел сестру и по мастерству, и по популярности. Их младшая сестра Софья выбрала другую стезю в творчестве, став первой официально признанной в России профессиональной женщиной‑художником.
А в 1834 г. студент физико‑математического отделения философского факультета Московского университета Александр Сухово‑Кобылин записал в дневнике: «17 лет. 1‑й курс. Переезд в Корсаков дом. Надеждин живет у нас».
Упомянутый Николай Надеждин – это молодой профессор Московского университета, в это время образовывавший младшую Софью Сухово‑Кобылину. А со старшей Лизой у него случился роман, развивавшийся на глазах будущего автора «Свадьбы Кречинского». Однако худородный и бедноватый профессор пришелся не по вкусу родителям, а более всего матери – властной Марии Ивановне (какое совпадение – ее звали так же, как и Римскую‑Корсакову, видимо, и некоторыми своими качествами она также была на нее похожа). Сын Александр вторил матери, не представлявшей себе, как это ее дочь выйдет замуж за «поповича», и своему университетскому приятелю Константину Аксакову так и сказал: «Если бы у меня дочь вздумала выйти за неравного себе человека, я бы ее убил или заставил умереть взаперти».
Влюбленные, как это и бывает в подобных случаях, вместо того чтобы образумиться, задумали совершить тайное бракосочетание. Но вскоре их дерзкие намерения обнаружились, в том числе и для всех членов семьи Сухово‑Кобылиных. Профессору Надеждину указали на дверь, он вынужден был съехать из особняка на Страстной площади. А Сухово‑Кобылин записал в дневник: «Разрыв, он выезжает из нашего дома». Самое интересное, что после этого студент Сухово‑Кобылин должен был сдавать экзамен Надеждину в университете, по этому поводу последний отметил уже в своем дневнике: «Я должен буду увидеть Александра и экзаменовать его… пытка!»
А Елизавету родители ни убивать, ни запирать не стали (как того желал Александр), а просто увезли за границу, где в 1838 г. выдали замуж за французского графа по имени Андре Салиас де Турнемир, род которого был известен аж с 1264 г. Куда уж тут университетскому профессору с простой русской фамилией Надеждин! Правда, перспектива долгой и счастливой семейной жизни молодоженам не светила. В 1846 г. француза‑графа выслали из России за участие в дуэли, а Елизавета Васильевна осталась одна с тремя детьми. Но духом не пала, а как водилось по тогдашней моде, завела в своем московском доме литературный салон и развила кипучую писательскую деятельность под псевдонимом Евгения Тур. Сейчас это имя осталось разве что в энциклопедиях, а тогда, в 1849 г., Островский назвал публикацию ее первой повести «Ошибка» рождением «нового самобытного таланта», похвалив живой и чистый русский язык автора. Как говорят сегодня, она быстро «раскрутилась».
Следующее ее произведение – роман «Племянница» – и вовсе было принято коллегами по перу с распростертыми объятиями. «Блестящие надежды, возбужденные госпожою Тур, – отмечал Иван Тургенев, – оправдались настолько, что уже перестали быть надеждами и сделались достоянием нашей литературы: дарование госпожи Тур, слава Богу, не нуждается в поощрении и может с честью выдержать самую строгую оценку».
Но когда Иван Сергеевич напишет роман «Отцы и дети», то Евгения Тур встретит эту книгу с противоположным настроением: «Неужели все молодое поколение, эта надежда России, эти живые, зреющие силы, эти ростки и соки должны походить на Базарова, Аркадия или Ситникова?!» Она посчитает, что Тургенев «лучшие исключения из старого поколения воплотил в отцах, а самые уродливые из молодого – в сыновьях, в детях». До своей смерти, что настигла ее в Варшаве в 1892 г., она напишет еще немало книг, часто и много издававшихся. Но кто знает, как сложилась бы ее судьба, если бы не та семейная драма, произошедшая в доме на Страстной.
В те годы, что Сухово‑Кобылины жили в доме Римских‑Корсаковых, Александр продолжал получать образование в Московском университете – физика, математика, но прежде всего немецкая философия, которая захватит, опутает его с еще большей силой уже позже, в Гейдельбергском университете, куда он отправится в 1838 г.