— Мэм! — повторил продавец, на этот раз куда резче, и коснулся ее руки. Внутри что-то переломилось, она обрела способность двигаться и выскочила из машины. Как только подошвы кроссовок коснулись тротуара, сердце замедлило биение. Она не удивилась бы, заметив на земле осколки. И уставилась на машину так, словно никогда ничего подобного не видела.
Улыбка продавца стала неприятно фальшивой. Изабел притворилась, будто смотрит на часы.
— О, уже так поздно! — воскликнула она, кивая как идиотка. — Я вернусь. Но сейчас нужно бежать!
Она не смела поднять на него глаза. Схватила велосипед, но ноги так дрожали, что она не смогла сесть. Да и все тело обмякло, словно у тряпичной куклы. Поэтому пришлось вести велосипед, опираясь на него, как на ходунки. Две мили до дома она одолела пешком.
До сих пор она никогда ничего не боялась. У нее не было фобий. Она не спала с ночником и не страшилась высоты. Карабкалась на деревья и строительные леса, чтобы сделать нужный снимок, прыгала в ледяную воду. И когда порвался электрический провод и пополз к ней, как змея, рассыпая искры, она спокойно нажала на спуск камеры. И конечно, она не побоялась убежать с Люком. Зато теперь была перепугана насмерть. Она водила машину с пятнадцати лет, но отныне сама мысль о том, чтобы сесть за руль, вызывала приступ удушья. Теперь она даже пассажиркой быть не может, особенно после того, что случилось.
Изабел положила руки на стойку. Нет, она не позволит себе сдаться. Полетит в Нью-Йорк. Будет жить в городе, где совсем не нужно водить машину. Где повсюду можно ходить пешком.
Вечером, когда небо прояснилось, она пошла погулять, чтобы скоротать время. Бесцельно бродила по улицам и, оказавшись на Мэйфилд, где жили Чарли и Сэм, не задавалась вопросом, подсознание ли привело ее сюда или простое совпадение? Ноги сами несли ее вперед. Она остановилась, только увидев их дом.
Все окна были освещены, как и ее собственные. Чтобы дом казался не таким пустым.
Она слышала музыку, что-то очень ритмичное, и хор звенящих голосов. Музыка для детей.
Несколько секунд она стояла перед домом, не в силах двинуться с места. На переднем газоне был припаркован желтый грузовик. Она вдруг потянулась к льющемуся из дома свету. Шагнула вперед, стараясь сохранить равновесие. Привстала на носочки и вытянула шею. Она ненавидела себя за то, что делает, но не могла остановиться. Кто-то прошел по комнате, и она задохнулась от страха. Отпрыгнула назад и спряталась за кустами соседнего дома. Дверь распахнулась, и мужчина позвал:
— Сэм!
На крыльце стоял маленький мальчик. Плечи тряслись, длинные волосы лезли в круглые темные глаза. Тяжело дыша, он подбросил что-то в воздух. Маленькая зеленая черточка в небе. Пластиковая собачка. Она услышала легкий стук, и что-то покатилось к ней. Крошечный красный ошейник.
Она отступила.
Чарли вышел на крыльцо.
— Сэм, — повторил он, и в голосе было столько печали, что у Изабел сжалось сердце. Сэм обхватил себя руками и согнулся. Плечи тряслись.
Чарли подошел к собачке, поднял ее и вернул Сэму.
— Ты же не хотел это сделать, — тихо сказал Чарли, и Сэм сжал пластиковую собачку. — Лучше? — спросил Чарли.
Сэм кивнул.
— Пойдем в дом.
Чарли попытался обнять Сэма, но тот проскочил мимо него, и рука Чарли на секунду повисла в воздухе. Он повернулся и взглянул на кусты, за которыми пряталась Изабел. Она застыла, но он ее не увидел.
Когда дверь закрылась, Изабел обошла кусты, нагнулась, подняла ошейник и осторожно положила в почтовый ящик, где они утром его найдут.
И только потом ушла. Она бежала все быстрее, пока не завернула за угол. И твердила себе, что это не ее дело и больше ноги ее не будет на этой улице.
Но она не смогла сдержать обещание. У нее всегда находились причины. Покупка продуктов. Химчистка. Фильм, который она так и не посмотрела.
Она неизменно оказывалась у дома Чарли и Сэма, с опущенными глазами. И чем ближе подходила, тем больше пугалась и стыдилась. Но продолжала идти и каждую ночь узнавала немного больше. Судя по картонкам из ресторанов, которые она видела в мусорном баке, Чарли явно не готовил. А Сэм любил мячи и грузовики и часто швырял вещи на газон. Этот дом был полон музыки. Блюзы, классика, иногда кто-то вроде Бесси Смит плакал, что увядает, как цветок.
Как-то вечером она проходила мимо позже обычного и, не дойдя до дома, увидела, что свет не такой яркий, и сжалась от страха. Но сделала еще шаг и остановилась, потому что на крыльце был Чарли с бокалом вина в руках. Изабел отступила в темноту и присела за чьей-то машиной. Конечно, стоило повернуться и пойти в другую сторону. Но она не сводила глаз с Чарли.
Тот не пил вино. И стоял так неподвижно, что она не смела шевельнуться. Он потер лицо ладонью, взглянул на небо и неожиданно заплакал. Изабел повернулась и побежала домой, но к тому времени, как добралась туда, оказалось, что тоже плачет.
Постепенно газеты потеряли интерес к аварии. Каждое утро она включала компьютер, чтобы заказать билеты и убраться отсюда ко всем чертям. Но так и не уехала. Здешние жители почти на нее не смотрели. Она выходила на улицу, встречалась с друзьями. Жизнь постепенно налаживалась, но все же она приходила на улицу, где жил Чарли. Как-то из дома вышел сосед, старик в ярко-голубых спортивных шортах и толстовке, с шагомером, прикрепленным к поясу. Он весело помахал ей, и Изабел вздрогнула.
— Сколько прошли сегодня?
— Что?!
Как странно слышать свой голос в этом месте!
— Сколько прошли сегодня? Я часто вас вижу!
Он похлопал себя по груди и гордо объявил:
— Шесть миль!
— Пять, — прошептала Изабел.
— Молодец!
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и она потрясенно осознала, что старик с ней флиртует!
— Нам следует основать клуб любителей ходьбы!
— Прекрасная мысль, — пробормотала она. Он кивнул.
— До завтра. Я буду вас искать!
И бодро пошел дальше.
Он запомнил ее. Узнал. Собирался искать. А она до этой минуты в жизни его не видела!
Изабел думала, что никто ее не замечает, но пока следила за домом Чарли, другие так же пристально наблюдали за ней. Она не могла вернуться сюда. Но и уйти не могла.
Нью-йоркская квартира была уже сдана, но Изабел позвонила Люку и сказала, что оставляет дом ему, не хочет больше там жить. Нашла на Брум-стрит дешевую квартиру с одной спальней на первом этаже, всего в квартале от бывшего дома, и попросила Мишель и Линди помочь ей переехать.
И постоянно думала о том, что когда-то рассказывала Нора. Та верила, будто духи, у которых остались на земле незавершенные дела, бродят вокруг домов, пока кто-то не укажет им путь к свету. Каждый раз, слыша скрип в доме, она кивала Изабел:
— Это твой отец. Он так нас любит, что не может уйти.
Обычно Изабел скептически закатывала глаза, но теперь сама чувствовала себя призраком, которого влечет к дому Чарли и Сэма. Но кто укажет ей путь к свету?
В конце сентября, почти через месяц после аварии, Изабел вернулась на работу. Все это время она не брала в руки камеру, ей ни разу не захотелось что-то снять, а единственное фото, которое она сделала — две старушки, беседующие на скамейке, — вышло так плохо, что она даже не сохранила негатив. Но посчитала, что легко может справиться с прежней работой. Родители почти всегда говорили, что им нужно, и творчество не являлось таким уж важным фактором в ее деле.
Она позвонила Чаку, своему боссу, и сказала, что хочет вернуться.
— Прекрасно, люди нам нужны, — ответил он.
— Изабел! — воскликнула Эмма, другой фотограф, которая часто жаловалась, что все хорошие заказы достаются Изабел. Но сейчас радостно обняла соперницу. — Сейчас принесу кофе.
— Изабел!
Осветитель Тед бросился к ней и стиснул так, что ребра затрещали.
Изабел подождала, пока Тед установит свет.
— Не представляешь, что тут без тебя творилось! Женщина хотела сделать портрет пуделя. Когда я напомнил, что мы фотографируем только детей, она заявила, что пудель и есть ее ребенок. И представляешь, мы сделали снимок.
Она невесело рассмеялась.
— Ну вот, — сказал он и, коснувшись полей воображаемой шляпы, ушел. Только тогда она поняла, что ни он, ни все остальные не задали ни единого вопроса об аварии и Люке.
Вскоре начали приходить клиенты. Работа оказалась действительно несложной. Она была настроена решительно, все делала быстро, и часы летели незаметно. Только один посетитель, похоже, знал, кто она такая. Мамаша в светло-голубом платье с веснушчатой девочкой. Нахмурившись, женщина пробормотала:
— Наверное, сегодня мы не будем сниматься.
Изабел видела, как она перегнулась через прилавок и о чем-то спорила с Чаком.
— Это неправильно, — услышала она. — Речь идет о детях.
Изабел отступила в глубь комнаты. Подальше от двери. Подальше от Чака. Закрыла дверь, чтобы ничего не слышать. Но, честно говоря, все, что могла слышать, — болезненно-громкий стук сердца.
8
Наступила первая неделя сентября, и Сэм наконец пошел в школу. Перед аварией он неделю проучился в четвертом классе, и сейчас пришлось нагонять. И делать вид, будто ничего не случилось. Сэм окончательно растерялся. Он был в прежней классной комнате, но все выглядело иным, словно пришлось пережить провал во времени. Мягкий красный диван, стоявший под окном, теперь передвинут к дальней стене. Столы расставлены по углам, красный с фиолетовым плетеный ковер, закрывавший почти весь пол, убрали, а половицы выкрасили темно-синим. Карта туземных американских племен на задней стене тоже исчезла вместе с учебными таблицами. Ее место заняла огромная карта Китая, и Сэм не понимал смысла этих перемен. На стенах висели сочинения, и там были все фамилии, кроме Сэма.
— Будь как дома, — добродушно сказала мисс Риверс и даже обняла его. Показала ему удобные столы, где каждый мог работать, если хотел, классное расписание уроков: математика, чтение, естественные науки и свободное время, список правил, которые она составила. — Ты теперь в четвертом классе, так что у нас есть некоторые привилегии.