рестала, а те искренне недоумевали почему, ведь они дали ей все – дом, еду, одежду и образование.
Еще одна причина, по которой люди могут причинять себе боль – это ситуация, когда в детстве их наказывали, не объясняя, в чем они провинились: разбил любимую вазу, украл конфетку из магазина, разрисовал паспорт фломастерами – на тебя наорали, ударили и поставили в угол.
Без спокойных разговоров у ребенка вместо адекватных причинно-следственных связей формируется представление, что за удовольствие нужно платить болью. Если мне больно – значит, все можно. Прощение выпросить проще, чем разрешение. Иногда даже физических наказаний не нужно, чтобы ребенок начал причинять себе вред – словами тоже можно больно ранить, и в этом случае дети растут с установкой «лучше бы меня не было».
Я тихо вздохнула и показала порезы Сане:
– Черкани о них в состояние кожных покровов, я потом распишу, – попросила я. – Как думаешь, состояние ее психического здоровья могло повлиять на течение болезни?
– Конечно, – не задумываясь, ответила Саня. – Бедная девушка нуждалась в услугах психотерапевта даже больше, чем в поддержке эндокринолога. Но, к сожалению, часто такая просьба осуждается, мол, ты что, сумасшедшая, раз тебе нужен психолог? Хотя ходить к психологу совершенно нормально. В истории указано, что она посетила всего несколько сессий, но этого недостаточно – нужна долгосрочная работа. Люди годами ходят в зал, чтобы добиться плоского живота, но при этом думают, что всего одна встреча со специалистом по ментальному здоровью разом решит все их проблемы.
– Думаешь, у нее не было шансов? Или нужно было начать посещать его раньше?
– К сожалению, наши предположения уже не имеют смысла. Как ты знаешь, профилактика – лучшее лечение. Нужно и к стоматологу заглядывать на чистку раз в полгода, а не бежать к нему только тогда, когда вместо зубов остались одни черные сгнившие пеньки. Кстати, через три недели у нас ежегодная диспансеризация, можем вместе сгонять после работы.
– В смысле «после работы»? Не «до»? Я думала, только утром можно сдавать кровь.
– Нет, в четыре часа тоже можно, главное, поесть не позже одиннадцати утра, и будет нормально, тем более что очередей в это время уже нет.
Я продолжила описывать наружные повреждения – их было очень много. Повернув тело набок и отклеив большую повязку, которая была наложена в хирургии, я увидела жуткую картину. Из-за того, что врачам постоянно приходилось убирать некротизированные (отмершие) ткани, у девушки в области ягодицы, бедра и промежности кожи почти не осталось – дном раны служили оголенные мышцы, и бедро напоминало дерево с содранной корой и черно-красным дуплом.
Я почувствовала, как к горлу подкатывается ком, поэтому начала сосредотачиваться на дыхании и часто сглатывать. Я бы точно никогда не смогла работать хирургом – мне больно даже просто смотреть на травмы, не говоря уже о том, чтобы их латать. Герои со скальпелями, не иначе.
Мы дождались прихода хирургов и лечащих врачей, а затем я приступила ко вскрытию. Несколько раз нам приходилось прерываться, чтобы врачи могли выйти подышать – это было вызвано не только неработающей вытяжкой. Я даже не представляла, что они испытывают, видя внутренности своей пациентки, которая еще несколько дней назад улыбалась и разговаривала с ними.
Я старалась максимально подробно описывать все изменения органов, которые видела, пока они молча наблюдали за происходящим. Вопросы задавались редко, потому что врачей в основном волнует один вопрос: сойдутся ли наши диагнозы – клинический и патологоанатомический. Действительно ли смерть наступила именно от неизбежных причин? Правильно ли и в полном ли объеме была оказана медицинская помощь?
По окончании вскрытия наши диагнозы совпали: смерть девушка наступила в результате сепсиса. Конечно, это был лишь предварительный диагноз – окончательный я смогу поставить, лишь когда посмотрю аутопсию под микроскопом, а может быть, еще и отправлю часть материала на бактериологическое исследование.
Я изредка бросала взгляды на Саню, которая кивала мне одобрительно, показывая, что я все делаю верно. Многие органы были повреждены из-за сосудистых нарушений. Метаболические заболевания самые коварные – они бьют по нескольким органам сразу.
– Печень с явлениями жирового гепатоза[30]. Попросить покрасить потом по Макманусу на гликоген, Александра Александровна?
– Нет, обычного судан III хватит, хотя и без него поймем, что там были смыты капли жира.
– Она постоянно ела какие-то печеньки и шоколадки. Где она вообще их доставала? Мы уже и медсестер просили следить, и с родителями ругались, но все без толку, – приглушенно сказал врач. – Она так боялась гипогликемии, что постоянно впадала в другую крайность.
Во время исследования врачи отводили глаза, стараясь не смотреть на лицо погибшей Анны. Я заметила, что один из врачей так сильно сцепил свои пальцы, что они побелели. Нет, точно никакой работы с живыми, никогда! Стресс косит людей не меньше, чем онкологические заболевания. Я никому не делаю больно, а самое главное, что уже никто не сделает больно мне. Говорят, что у каждого врача свое кладбище. А у нас тогда что?
– А поджелудочная железа должна быть такой маленькой? – спросила я.
– Нет, это диабетическая панкреатопатия – атрофия[31] органа. Пощупать вы ее, конечно, не можете, но поверьте, что она достаточно плотная, если сравнивать ее с нормальной железой.
– Почему?
– Фиброз[32], а на микро позже будет выражен липоматоз[33], уменьшено количество эндокринных островков, атрофия долек, замещение фиброзной тканью паренхимы.
– Почки симметрично уменьшены, плотной консистенции, видны множественные белесоватые тяжи, придающие их поверхности мелкозернистость. Предположительно тяжи из соединительной ткани. После микро скажу точнее, но с учетом основного диагноза я думаю, что это диабетическая гломерулопатия[34], – сказала я, аккуратно извлекая почку из околопочечной жировой клетчатки и рассекая ее, чтобы осмотреть внутреннюю часть. Двойная пара перчаток немного притупляла ощущения в пальцах, но лучше так, чем нечаянно порезаться.
– Да, последние несколько недель у нее были проблемы с мочеиспусканием.
После завершения вскрытия и обсуждения диагноза врачи поблагодарили нас и ушли. Я стягивала с себя перчатки и халат, когда вошли санитарки со всем необходимым для подготовки тела к выдаче. Мы предупредили их, что родители хотят забрать свою дочь сегодня в четыре часа, поэтому вдвоем они начали быстро раскладывать на соседнем столике косметику, расчески и одежду с цветами, которые передали родственники. Я испытала смешанные чувства, когда увидела, что Анне будут наносить пудру той же марки, что и у меня. Родители или супруги часто приносят ту косметику, которой женщина пользовалась при жизни, а иногда для наглядности приносят фото, как выглядела усопшая. Всем этим занимаются санитарки – наше дело касается только медицинских, а не эстетических аспектов.
Я переоделась, тщательно помыв руки антисептическим мылом и для надежности обработав их спиртовым спреем, и поднялась наверх. Впереди у нас была еще куча работы, поэтому даже обед прошел довольно быстро.
В кабинете не было привычных оживленных разговоров – все были заняты работой. К моему удивлению, родственники не просили встретиться со мной – им было достаточно разговоров с лечащими врачами. Я отдала свидетельство о смерти через санитарку и около трех часов дня стала потихоньку собираться домой. Выключила микроскоп, накрыла чехлом от пыли, проверила, что в базе заряжается стационарный телефон, а компьютер выключен, проверила, не забыла ли я ключи на столе, забрала свой термос. Санни уже ушла – ей нужно было отнести кошку к ветеринару.
Вдруг в кабинет вбежала Даша с какими-то документами:
– Антонина Сергеевна, там еще одного привезли, сейчас просят вскрыть, срочно, это личная просьба… – И она что-то зашептала на ухо Тоне.
Тоня выглядела недовольной тем, что придется задержаться, но, видимо, имя просящего было для нее весомым. Вместе мы спустились на первый этаж, где я пошла переодеваться в пальто, а Тоня – в халат.
– Я так устала, уже хочу в отпуск, – вздохнула по дороге Тоня. – А отдохнем мы лишь на январские праздники.
– Я тебе искренне сочувствую. Но ты же опытный врач – справишься быстро. Обнимаю тебя.
– Пока, Танюш, до завтра.
Уходя домой, я прошла мимо прощального зала, где в белоснежном гробу уже лежала инсулиновая девушка: ее лицо казалось спокойным, а в руках был маленький букет искусственных цветов.
Мертвые люди не похожи на спящих: пропадает мимика, и из них действительно уходит жизнь.
Они выглядят как пустые коконы бабочек, упорхнувших на ту сторону – всего лишь оболочка тех, кого мы знали при жизни. Я прошла дальше и сквозь открытые двери секционной увидела Тоню, которая занималась аутопсией. Она быстро диктовала что-то Даше, которая пыталась успеть внести все данные в карту. Я обратила внимание на то, что ее стол из-за обвалившейся стены пришлось передвинуть, а сама подруга явно торопилась, поэтому в ее защитном комплекте не хватало нарукавников и чего-то еще. Ну и ладно, каждый сам ответственен за свое здоровье, тем более что Тоня опытная – может быть, управится со всем за 20 минут и пойдет домой.
Мне нравится момент, когда я выхожу из нашего здания на улицу и вдыхаю воздух, не пропитанный формалином. Звуки заполняют меня, и это не только звон металлических инструментов или стекол, которые я кладу на столик микроскопа. Я иду, и яркие краски осени будто отпечатываются на моей сетчатке. Я так счастлива просто жить, просто быть здесь, дышать, петь, идти и делать, что захочется! Я могу ходить, пока позади меня остаются те, кто будет уже только лежать, и от этого счастье ощущается еще острее.