Теперь у Клавдии они ночевали редко, раза два в неделю, не больше. Последний раз пришли без предупреждения, поздно вечером. Она уже собрала им на стол, как влетел Генка Блоха, выкрикнул:
— Идут, гады!
Кто-то кинулся к лампе.
— Стоять! — властно приказал Никола. — Леонид, закрой обе двери на запоры. Ты, — повернулся он к заполошно дышавшему, расхлюстанному Генке, — конечно, и об этом не позаботился?
— Спешил я… — сник тот.
— Спешить надо. И думать надо. Хорошо хоть, что поспешил к нам, а не в иную сторону. Молодец! А когда спешить начнешь с толком — и совсем ладно будет.
Генка Блоха расцвел. Однако возразил для порядка:
— За мной не водится, чтоб товарищей оставлять.
В дверь уже бухали чем-то тяжелым. Все споро, но без сутолоки одевались. Николай, словно испытывая судьбу, неторопливо натягивал поданную Женькой шинель. Оглядел ребят.
— Павел, почему шапка набекрень? Потерять хочешь?
И ждал, усмехаясь, пока тот не затянул тесемки малахая у подбородка. Затем подошел к окну, выстрелил наугад, отскочил в простенок между окнами. В ответ грянуло несколько выстрелов, одна из пуль, пробив толстую ставню, ударила в потолок и слабо шмякнулась на стол. Никола удовлетворенно сказал:
— Вот теперь они будут все у окон. Пора. Клавдия идет первая.
Сам вышел последним. Ребята летучими тенями скрылись во тьме. Видимо, они знали, что делать и куда идти, у них все было обговорено заранее, и только с ней никто ничего не обговорил. Она стояла одна-одинешенька под черным звездным небом, мрак был в ее душе, и если бы был у нее пистолет, она бы застрелилась.
Откуда-то вдруг подсунулся Женька, обнял, зашептал горячо:
— Клава, ты перебейся… Мы тебя найдем… Мы тебя не оставим, Клава. Я все сделаю для тебя…
— Господи, — всхлипнула она, — что ты можешь, мальчик, милый мой? Дом мой громят… Без дома меня нет на земле.
— Дом… Нашла о чем печалиться, — сказал Никола. Он возник из тьмы и тоже обнял ее. — Достану тебе новые документы и куплю дом краше этого. Верь мне, Клавдия. Забудь наш разговор… Ты не шлюха, ты своя в доску баба… Верь мне, Клавдия, я добро помню.
Она знала, что ничего этого не будет. Не будет ни дома, ни документов, ни ребят — они уйдут сейчас и забудут о ней. Может быть, лишь у мальчика, что как птица, самозабвенно ласкал ее своими первыми, страстными, скоротечными от неопытности ласками, — может быть, у него останется боль в слепой душе, но нескоро она прорастет в прозрение. Она знала все это и верила несмотря ни на что. И когда на следующую ночь сержант Виктор Саморуков поднял ее с постели, она встала, спокойно оделась и равнодушно глядела, как сержант пересчитывает ее тридцать тысяч, а понятые, две соседки Любивой, округлившимися от ужаса глазами всасывают огромную кучу денег на столе… Она верила. И в вере своей она спасала их от ареста до этой самой последней минуточки. Они целы, невредимы, здоровы, никто не взят — и они отказались от нее. Неужели же прав этот молокосос, этот лейтенантик, этот синюшный доходяга, этот смертник, неужели у воров все не так, как у всех остальных, неужели не одно солнце им светит, не одна в жилах кровь течет и нет у них верности, нет благодарности, нет памяти — ничего нет того, чем жив человек? Почему они не пришли к ней на помощь? Почему? Почему?
Глава третья
Младший лейтенант милиции Николай Микитась был тяжело ранен в первом же бою за Сталинградский тракторный. Немцы прорвались к заводу так неожиданно, что оборонять его в первые часы пришлось самим рабочим, личному составу близлежащих отделений милиции и нескольким войсковым подразделениям. От Сталинградского уголовного розыска тоже была спешно послана туда группа в пятнадцать человек. Николай так и не узнал, кто же из его товарищей остался жив в том бою. Его, беспамятного, переправили через Волгу, затем на какой-то станции сделали первую операцию, а вторую, основательную, он перенес уже в астраханском госпитале.
Госпиталь был тот же самый, в котором лежал Роман Мациборко. В декабре выписался и Николай. И так же, позванивая металлом о металл, закрыл за ним сторож железные госпитальные ворота. День был тихий и сырой, впереди, по обеим сторонам булыжной дороги, лежали в редких серых камышах болотца, над ними курился туман. И дорога, и близкий город терялись в морозной дымке, ни один звук не долетал сюда, и Николаю, только что вышедшему из-под заботливого крыла врачей и сестер, казалось теперь, что он один в этом мире. И так же, как у Романа, стеснилось сердце, он оглянулся назад, но сторож ушел, больничные корпуса заволакивало туманом… «Что такое, — строго спросил он себя, — что за нежности? Мне двадцать шесть лет, я вырвался из лап смерти, годен к строевой, чего же еще тебе надо от судьбы, юноша бледный? Вперед! Все дороги ведут в военкомат, и эта тоже. А сотрудники военкомата знают, как распорядиться моей судьбой. Буду проситься, чтобы послали на фронт. Вперед!»
И двинулся вперед, опираясь на палочку. Но до военкомата ему так и не суждено было дойти, потому что через полсотни шагов встретил его некий товарищ в шикарном пальто, при шляпе и до того прекрасно начищенных штиблетах, что оставалось непостижимой тайной, как он мог дотопать из города по грязному булыжнику и не замарать их.
— Николай Ануфриевич Микитась? — спросил товарищ, приподымая шляпу, под которой оказалась долголетняя устойчивая лысина. — Здравствуйте. Я старший лейтенант милиции Луценко, Иван Семенович.
Микитась никогда раньше не был в этом городе, в лицо здесь знать его никто не мог. Но если старший лейтенант милиции Иван Семенович Луценко все-таки встретил его у госпиталя, то, значит, встретил не случайно. Не выказывая своего удивления, Микитась ждал, что он скажет.
— Мы запросили, — продолжал Луценко, — начальника Сталинградского управления милиции майора Бирюкова, и он разрешил временно использовать вас в Астрахани.
— Не забыли еще меня… — сказал Николай.
— А почему вас должны забыть? Слава богу, в отделах кадров сидят люди памятливые… И начальник управления, не скрою, дал вам лестную характеристику. Вы что, с ним лично знакомы?
— Приходилось сталкиваться, — уклончиво ответил Николай. Лицо его порозовело. Приятно, черт возьми, когда тебя ценят!
— С этой минуты, Николай Ануфриевич, вы на нелегальном положении. В нашем городе о вас знают только два человека — зам. начальника окружного отдела капитан Заварзин и я. Вы подчиняетесь мне и только со мной держите связь. Давайте сюда заключение врачей, направление в военкомат и все документы, которые при вас.
— Ваши документы сначала.
Луценко протянул удостоверение личности. Николай посмотрел, сказал ворчливо:
— Шляпу снимите-ка. Лица лысых шляпа меняет до неузнаваемости.
Луценко покорно подчинился.
— Теперь порядок. Слушаю вас внимательно, Иван Семенович.
— Как вы уже, видимо, догадываетесь, Николай Ануфриевич, я встретил вас не только затем, чтобы расспросить о вашем самочувствии.
— Да. Я понимаю. Готов выполнить любое ваше задание, товарищ старший лейтенант.
— Принято, — произнес Луценко. — Но конкретно о задании пока говорить рано, Николай Ануфриевич. Хотя бы потому, — он кивком показал на палочку, — что при ходьбе вам еще нужно опираться на эту штуку. Мы намеренно попросили госпитальное начальство выписать вас раньше положенного срока. Долечиваться будете в нашей санчасти, куда мы с вами и направляемся.
— А потом, Иван Семенович? — спросил Микитась. — Могу ли я сейчас хотя бы в общих чертах узнать, какого рода будет моя работа? Чтобы уж заблаговременно готовить себя к ней.
— В нашем городе, Николай Ануфриевич, — сказал Луценко, — орудует банда. Так что готовьте себя к ответственному и опасному заданию. Но сейчас ваша наипервейшая задача — быстрее стать на ноги, распрощаться с клюшкой. С ней много не наработаешь… Я буду вас навещать и постепенно введу в курс дела. А там посмотрим…
Николай пытливо глянул на него. В тоне, каким была произнесена последняя фраза, он уловил неуверенность.
— «А там посмотрим» — это как-то, я бы сказал, несолидно звучит.
Луценко хмыкнул. Осторожно обошел колдобину. Штиблеты его были по-прежнему сиятельно чисты.
— Что ж, вы зрите в корень, — вздохнул он. — Пока все темно, Николай Ануфриевич. Подходов к банде нет. Примет нет, кроме самых общих. Если верить приметам — мальчишки орудуют. Странные мальчишки… В притонах не бывают, в карты не играют, с уголовниками не водятся. Стреляют в нашего брата, не вынимая рук из карманов. Безоглядные, стервецы. Потому и говорю — а там посмотрим… Звучит несолидно, но отражает реальную ситуацию.
Луценко замолчал. Они шли неторопливо, думая каждый о своем. Иногда Луценко забывался, убыстрял шаги — Николай не отставал, что давалось ему все-таки с трудом. Оказывается, ходить по булыжнику и ходить по коридорам госпиталя — далеко не одно и то же. Тяжелой своей раны он почти не ощущал, а вот правое колено, лишь касательно задетое осколком, временами давало о себе знать резкой болью на неровностях дороги. Незаметно поглядывая сбоку на Луценко, Николай думал: «Все-таки везучий я человек. Вот и со старшим лейтенантом мне повезло. Ничего ведь не знаю о нем, и сказал-то он всего несколько слов, а в глаза сразу кинулось: надежный мужик, основательный. Есть такие люди, сразу впадают тебе в душу — и все тут. Постараюсь тебя не подвести, дорогой Иван Семенович. Понимаю, вы у себя в угрозыске разработали несколько вариантов борьбы с бандой, один из этих вариантов буду исполнять я. А возможно, мой вариант просто запасной, но предусмотреть надо все, без этого в нашей работе нельзя, тут вы правы».
Уже стемнело, когда они подошли к санчасти. Микитась с благодарностью пожал Луценко руку, сказал:
— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Хоть я и перехожу сейчас с одной больничной койки на другую, но это уже не то, что полчаса назад: теперь я при деле.
Луценко, задерживая его руку в своей, ответил дружески: