— Делаются, Коля, делаются… А потому делаются, что в городе почти два месяца действует банда, если считать ее жизнь с первого ограбления. Сам теперь должен понять: нет у нас времени выстелить тебе дорожку к тете Вите. Задание самое простое. Пойдешь на улицу Пестеля, там, в доме 34, живет Виктория Бармина. Ты работник домоуправления, фамилия твоя Андреев. Возьми удостоверение. Нам особенно важно знать, кто к Барминой ходит, кто у нее ночует. Но в дом к ней не заглядывай ни в коем случае. Это не совет — приказ. Ты понял?
— Так точно, товарищ старший лейтенант, — тихо ответил Микитась.
— Почему пришел без клюшки?
— Она же мне не нужна, Иван Семенович, — с обидой сказал Микитась. — Я свою наипервейшую задачу выполнил. Взнуздал себя: гимнастика, специальные упражнения… Теперь прыгаю, как белка.
— Не скажи, — усмехнулся Луценко. — Видел я, как ты шел, — прихрамываешь все же. Но это даже к лучшему… Пойдешь на улицу Пестеля с клюшкой. Ты воевал, ранен и теперь работаешь в домоуправлении до того момента, пока врачи не признают тебя снова годным. Это — на случай расспросов. И вообще, подготовься, хорошенько продумай свое поведение. На подготовку даю тебе час.
— Будет исполнено, Иван Семенович, — сказал Микитась. — Не беспокойтесь. Постараюсь вас не подвести. Мне приходилось выполнять такие задания.
— В семь вечера жду тебя на доклад. Теперь уже можешь прийти в отдел — рассекречиваем тебя. Если принесешь данные, что у Барминой ночует хотя бы один посторонний человек, — на улицу Пестеля сразу же уходит группа задержания.
— Ясно. Раз уж я рассекреченный, в группу задержания включите и меня. Надо мне отработать съеденный хлеб, а то уважать себя перестану.
— Коля, — с тревогой сказал Луценко, — ты вот что… Вижу, застоялся ты, копытами бьешь… Приказываю еще раз, а пуще прошу: в дом Барминой — ни ногой. Ни под каким видом. А то у нас один мужик чуть было не соблазнился.
— Я приказы привык выполнять. Так воспитан. Разрешите идти?
— Жду тебя в семь. Ни пуха, дорогой.
— К черту, — сказал Микитась и поднялся со скамьи.
В семь часов вечера Николай Микитась не явился на доклад. В восемь, как обычно, начиналась оперативка штаба по ликвидации банды. Прежде чем пойти туда, начальник окружного угрозыска Миловидов вызвал Федора Кузьмина, показал ему фотографию.
— Это что же — наш? — спросил Федор, рассматривая ее. — Молодой парень… Наверно, одногодок мой.
— Фамилия его Андреев, — ответил Миловидов, не вдаваясь в подробности. — Под видом работника домоуправления ушел на Пестеля собирать сведения о Барминой. К назначенному сроку не вернулся. Найди его следы, Федя.
— А может, он дома чаек гоняет?
— Выполняй, — сказал Миловидов. — Вернешься, иди сразу в кабинет к Заварзину, я буду там.
Вернулся Федор через час. Его ждали.
— Садись, Федор Федорович, — сказал Заварзин. — Доложи, что узнал.
— Андреев был в тридцатом, тридцать втором и тридцать шестом домах, товарищ капитан. Когда он проверял домовую книгу у хозяйки тридцать шестого, к ней зашла Бармина за щепоткой соли. У них состоялся там разговор, и я так понял, товарищ капитан, Андреев вынужден был пойти с Барминой, чтобы не раскрыться. На этом следы его обрываются. В дом тридцать четыре я, как и было мне приказано, не заходил.
— Луценко, — с горечью сказал Заварзин, — у тебя что — некого было послать из наших? Обязательно Андреева?
— Некого, — ответил Луценко. — Вы же сами хорошо это знаете. Кроме того, наш тоже не был бы гарантирован ни от какой случайности.
— Да, Луценко, да… Ты прав. Авакумов!
— Слушаю, товарищ капитан.
— Поднимайте свою опергруппу. Дом окружить. Если бандиты там — взять, если их нет — а я уверен, что их там уже нет — начать обыск. Бармину после обыска доставить ко мне.
Авакумов вышел. Заварзин нашел взглядом Миловидова и Тренкова, сказал:
— Вам быть наготове. В ночь предстоит работа.
— Товарищ капитан, — спросил Тренков, — почему вы сказали, что Андреев не наш? А чей же он? Где работает?
— Наш он, Алексей Иваныч, — тихо произнес Заварзин, — целиком и полностью наш… Ответь, Луценко.
— Андреев — это оперуполномоченный Сталинградского розыска младший лейтенант Николай Микитась. Находился на излечении в астраханском госпитале. Мы готовили его для большого дела. Продумали легенду, детали. Одного нам, товарищи, не хватило — времени.
Луценко крепко потер вспотевшую лысину, добавил:
— Отправляясь на задание, он назвал нас скорохватами. Что ж, прав ой. Крыть нечем. Спешим…
— И еще как спешим, — сказал Миловидов. — Адрес Барминой мы получили в нотариальной конторе в одиннадцать утра. В двенадцать данные были переданы Луценко. В три часа его человек ушел на Пестеля. Хотя бы сутки за этим домом понаблюдать, многое бы прояснилось.
— А по-моему, так мы не больно и торопимся, — сказал начальник третьего городского отделения Топлов. — Понаблюдать… Собрать данные… В игрушки играем. Добыли адрес Барминой — сразу надо было посылать опергруппу, бандитов бы и накрыли. А теперь ищи ветра в поле. Очередную бабенку на допрос Авакумов привезет. Будем с ней опять мыкаться, как Тренков с Панкратовой.
— А если бы не накрыли? — сказал Луценко. — А если бы эта тетя Витя оказалась не той, которая нам нужна?
— Извинились бы за беспокойство. Чего ж проще…
— Счастливый ты человек, Александр Михайлович, — вздохнул Луценко. — Мне бы твою сокрушительную уверенность.
— Где Федор Кузьмин? — спросил Заварзин. — Куда он делся? Я, помнится, его не отпускал.
— Извините, товарищ капитан, — сказал Миловидов. — Я его отпустил. Кузьмин — единственный, кто знает, где на Пестеля расположен дом Барминой. Чтобы наши люди там не тыкались, не разглядывали номера…
— Вот и ответ, Александр Михайлович, на твое обвинение в медлительности, — сказал Топлову Заварзин. — Проследить, собрать данные — это отнюдь не игрушечки в розыскной работе. Мы даже подходов к дому Барминой не знаем, не говоря уже обо всем прочем. Для этого и послан был Микитась. Нет, я не вижу ошибок в нынешнем дне. Мы сработали оперативно. Конечно, с точки зрения чистой теории розыскного дела — мы спешим. После войны, товарищи, станем работать по чистой теории. Вот тогда-то и отведем душеньку. А теперь нам остается самое тяжелое — ждать вестей от Авакумова.
— Ах ты, Микитась, Микитась, — горько сказал Луценко. — Что же там случилось с тобой, браток?
Ждали.
В этот вечерний час неожиданная, как выстрел, пала на город пурга.
Глава четвертая
Бармину привезли в полночь.
— Виктория Георгиевна, — сказал Заварзин, — у меня нет времени подробно допрашивать вас, этим займемся завтра. На улице пурга, мороз, ваши квартиранты в такую ночь спать под забором не станут. Дайте нам их возможные адреса. Напоминаю, что этим вы облегчите свою участь.
— Ничего не знаю, — тупо сказала Бармина. — Ничего не знаю.
С невольной жалостью глядел на нее Заварзин. Еще несколько часов назад она была зрелой, видной женщиной, бабий век которой был бы долог. Но об этом можно было лишь догадываться, потому что сейчас перед Заварзиным сидела старуха. Старость обрушилась на нее, как пурга на город, и за несколько часов съела ее жизнь. Мертвый взгляд, потухшее, морщинистое лицо… Никогда Заварзин не видел, как седеют люди, — Виктория седела у него на глазах. Ее коротко подстриженные исчерна-синие волосы бурели, покрывались тусклым налетом и к концу часового допроса стали белы. Не по себе было Заварзину… Однако продолжать надо.
— Начнем тогда с азов, — сказал он. — На чердаке вашего дома найдены шестнадцать ящиков конфет, два мешка сахарного песка, два мешка рафинада, двести пачек махорки, три рулона материи, десять шерстяных одеял. Откуда это у вас?
— Где мои дети? — мертвым голосом спросила Бармина. — Что вы сделали с ними?
— Товарищ Луценко, узнайте, что мы сделали с ее детьми.
Луценко поднялся с дивана, вышел. Через несколько минут возвратился, доложил:
— Младшая спит, товарищ капитан. Постелили ей на диване в кабинете Криванчикова, укрыли шерстяным одеялом, конфискованным у Барминой. Старшая, Аля, спать не хочет, пьет чай с Корсуновым.
— Вот видите, Виктория Георгиевна, ничего страшного с вашими детьми не происходит и не произойдет. Отвечайте на мой вопрос. Быстро!
— Это не мои продукты, — сказала Бармина. — Их привезли какие-то воры.
— Воры устроили на вашем чердаке продовольственно-вещевой склад, а вы жили и молчали? Наивно, Виктория Георгиевна.
— Извините, — сказала она. — Не могу.
И гребенкой стала раздирать зудящую голову. Заварзин прикрыл глаза. Жутко было видеть кокетливо-смущенную улыбку на этом старческом лице.
— Воры появились у меня три дня назад, — сказала она. — Приходили ночами. Спали то на чердаке, то в сарае — как им захочется. Я пошла в третье отделение милиции, дежурный послал меня к сотруднику, я все ему рассказала. Он записал. Я еще попросила его забрать их быстрее.
— Фамилию сотрудника помните?
— Андреев.
Вот и все. Если и была какая-то надежда, то теперь ее нет. Большим напряжением воли удалось Заварзину сохранить прежний ровный голос.
— Опишите его. Я строго взыщу с этого человека. Если бы не его расхлябанность, вы сейчас не сидели бы передо мной.
— Уж я ждала-ждала вас, все глазыньки проглядела… Молодой такой, с палочкой ходит. Видать, раненый был. Волос светло-русый, брови черные, разлетные, глаза черные, большие. На виске черная родинка с горошек.
Заварзин не знал примет Николая Микитася, и с самой последней надеждой, поднятой с донышка, души, глянул на Луценко. «Он, — прокричали глаза Луценко. — Он!» Тогда Заварзин перевел взгляд на Бармину, стремясь постичь истоки ее извилистой лжи. И ничего не прочел в ее мертвых глазах. Снял трубку, попросил сонную телефонистку соединить его с начальником третьего отделения милиции.