— Дидика — папа?
— Нет, дидика — дидика.
— Нет, папа.
— Папа так папа, малышок мой светлый, только папе про это не говори, ладно?
— Но-о-о… — папино, между прочим, характерное словечко. Чему бы путному научил…
До тридцати одного года был и я, как тогда говорили, “далеко не подарок”. Немало опасных для здоровья и самой жизни приключений пережил, может, только Господь меня для неведомой своей цели уберёг. Зятьям же моим уже больше тридцати одного. Старший — в полном порядке, хотя звёзд с неба не хватает, но и беспокойства из-за него никакого. По этой причине, похоже, не видать ему пространного литературного отображения. Да ладно — ему оно и даром не нужно.
И если кто после тридцати одного не становится взрослым ответственным мужиком, у меня сразу тревога: значит, вообще не суждено ему. Зато ежели кто — раньше, за одно это сердечно уважаю. Меряю, словом, на свой аршин. Какой имею, на такой и меряю. И все мы так.
— А ещё есть хорошая песня, Жижика, мы с Ваней её раньше часто пели. Вот: “Са-а-м себе каза-а-лся-а-а я-а-а таким же клёвы-ы-м, то-о-лько не опа-а-вшим, а вовсю зелё-о-ны-ы-м”.
Пусть все они у меня будут клёвыми. Все до единого. И пусть никогда не забудут, кто их больше всего любил в этой жизни… Господи, кажись, получается что-то вроде заклинания. Или молитвы какой-то.
— Гляди, Жижика, твоя мама навстречу нам топает, по тебе соскучилась!
Тихо торможу, скатываюсь на обочину.
— Привет, ну, как вы?
— Нама-а-льна!
— Нормально: ели, спали, гуляли, песни пели. Всё по графику.
— Женька — слушался?
— Конечно. Еще как.
— Мама, а я домой не чу-у-у!
— Слышь, может, у нас сегодня заночуете? Чего вам дома-то без вашего драгоценного?
— Да я постирать планировала…
— Потом постираешь.
— Можно и потом. Можно и заночевать.
— Уа-а-а! — ликует опять Жижика.
И я рад — камень с души. Слезы отменяются. А завтра увезут моего болезного поутру, утро, как известно, мудренее вечера, потому что душа целиком пробуждается позже тела, от неё же в основном наши тревоги-печали, нутряная смута.
Про легкую лазоревость под глазом дочери не спрашиваю, смысла никакого нет. Пусть мать выясняет подробности, коли пожелает. Потом мне перескажет. Коли пожелает тож.
Едем дальше по кругу, снимаем бабушку с крыльца её банка, будто кораблекрушение потерпевшую со спасательного плота. Обыкновенно она трудится на пару со своим постылым компьютером до последней минуты, поскольку рабочим местом дорожит даже пуще меня. Только я-то за годы стажа все окрестные шарашки осчастливил посильным вкладом, а у неё вся трудовая жизнь на одной галере прошла. Будто кто-то когда-то ценил в нашей державе эту, столь свойственную загадочным японцам, преданность родной фирме.
И весьма велика вероятность, что труженице моей так-таки не дадут спокойно до пенсии дотянуть. Тем более не попросят задержаться после. Банк не особо процветает, постоянно циркулируют по нему слухи если не о полном закрытии финансового производства, то о радикальной реорганизации, в результате которой, очевидно, шустрый молодняк останется, а старушек выведут в расход. Фигурально, а также и не фигурально выражаясь.
Тогда как молодняк данное конкретное учреждение явно рассматривает лишь в качестве трамплина для прыжка в настоящую буржуйскую жизнь, уже некоторые этим трамплином успешно воспользовались, упорхнули в екатеринбургские финансовые структуры. Но всё равно будет так, как обречённо пророчат сами себе почтенные банковские тётеньки, ибо воротилы отечественного бизнеса демонстрируют всё, что угодно, только не японскую дальновидность…
И всё — домой. Только в один магазин по дороге заскочили. Высаживаю пассажирок возле того самого подъезда, от которого полчаса назад стартовал. Жижика, как я и предполагал, увязывается со мною в гараж, он и потом, до самого отбоя, от меня не отстанет, потому что дела наши мужицкие по-любому интересней и значительней ихних, бабских.
А кроме того, из гаража он, по традиции, поедет на мне верхом, и мы будем останавливаться с каждым гаражным соседом, обсуждать важные вопросы, все будут здороваться с ним за руку, явно или затаенно завидуя как деду, так и внуку.
Ваньку я подобным же образом до самой школы натурально дотащил. Каждый божий день таскал из детсада, поскольку родители пахали каждый день допоздна, желая всего и сразу, что, как ни странно, почти удалось. По местным, разумеется, меркам.
Как сейчас помню: спину у меня с утра, что называется, “пересекло”, до садика, держась за поясницу и морщась при каждом шаге, насилу доковылял, стал объяснять Иванушке:
— Сегодня, дорогой мой малышок, нести тебя не могу. Спина болит, ножками давай один разик.
А он:
— На шею!
Тот ещё был фрукт.
— Не могу!
— На шею!
Ни намёка на снисхождение! И попенять некому, сам избаловал, великим педагогом-самородком себя возомнив: “Воспитывать — родителям, баловать — деду!”
Теперь-то от прежнего умиления мало что осталось, однако и оставшееся, при взгляде со стороны, возможно, с трудом вмещается в установившуюся исстари норму…
— Больно же мне!
— На шею.
И, ругая себя распоследними словами, присел я на корточки кое-как, кое-как подсадил Ваньку на переставшее принадлежать мне место, кое-как выпрямился, перевёл дух, сделал несколько шагов не дыша, остановился снова дыхание перевести, а он сверху — участливо-ехидно:
— Идёшь ведь! А говорил…
Так и доковылял я. Будто Жилин-Костылин Льва Николаевича Толстого. Зато на следующее утро встал как ни в чём не бывало. А думал, что буду, по обыкновению, месяц-полтора маяться. Вот ведь какие забавные исцеления случаются другой раз…
И верно, массу интересного народа мы с Жижикой по дороге домой встретили, много вопросов “порешали” — до чего живуч этот варваризм, если до сих пор имеет широкое хождение даже среди далёкой от всякой канцелярии публики — каждому, небось, хочется пофилософствовать с самым доступным из отечественных писателей, себя показать, его уличить в незнании-непонимании чего-либо. Однако и мне на сей раз занятное сужение услыхать удалось — не каждый день такая удача.
— Саш, — поделился один посетившим его филологическим, а заодно и физиологическим открытием, — знаешь, я всю жизнь думал, что “старый пердун” — это просто так говорится. Но дожил до шестидесяти четырёх и понял: нет, не просто так!
От души повеселились. Я чуть Жижику не сронил, он, кстати, тоже хохотал во всё горло, будто заимел уже собственное чувство юмора, хотя пока только стремится его заиметь. Так, листал я однажды при нём некую “жёлтую” газетёнку, там было, как водится, немало примитивных рисунков. Жижика не дал мне страницу перевернуть, ткнул пальцем в самый верхний: “Дидика, смесно?” “Смешно”, — пришлось ответить мне. И он старательно рассмеялся. Потом ткнул пальцем во вторую пошловатую картинку. И тоже, получив утвердительный ответ, исполнил долг потребителя. А что, может, авторы рисунков нас так себе всех и представляют?..
Однако домой мы ещё не скоро попали, потому что вспомнилось мне вовремя: день так и так пропал, надо наконец к тёще завернуть, Жижикиной прабабушке, вентиль горячей воды на кухне починить, в чём я среди моей родни с незапамятных времён числюсь непревзойдённым и просто единственным специалистом. Заодно и в электричестве…
Когда-то, давным-давно, а точнее, до тридцати моего однолетия пограничного, были у нас с тёщей весьма натянутые отношения. Ибо я загубил жизнь её любимой дочери, а она, тёща, перманентно обрушивала на меня одну свою чрезвычайно ненавистную мне страсть — капать на мозги человеку, умирающему от похмельного синдрома и казнящему самого себя лютой казнью.
Замечали, наверное, что люди, достигшие некоторого возраста — тут у каждого рубеж свой, — вдруг однажды проникаются ощущением наступившей мудрости, которое уже ничто и никогда не поколеблет. Им даже и в голову не приходит, что механическая сумма лет, совершенно не отягощённых не только чтением, но даже и сколь-нибудь напряжённым размышлением, выходящим за рамки повседневной унылой функции, если что и гарантирует, то, скорее, счастливый маразм, нежели горемычную мудрость.
Вот и декламируют самозабвенно прописи подневольной публике, будто само Откровение их посетило, а между тем — ни малейшего проблеска собственной выстраданной мысли, тем более незаёмного образа, тем паче сконструированной лично метафоры. И ни малейшего сомнения в действенности такой тухлой словесной терапии… Впрочем, возможно, лишь для творческой души сей прокисший бальзам — кислота серная, а для нетворческой — в самый раз, помогает и споспешествует?..
Но потом умер тесть в пятьдесят восемь лет от саркомы, он был моим верным сотоварищем по грибной охоте, и водки мы с ним выпили немало, вышла замуж вторая тёщина дочь, но не долго в браке пожила и уже который год без мужика мыкается. Осталась моя тёща в трёхкомнатной квартире одна, работала до последней возможности, а теперь ноги нестерпимо болят, да и всё остальное удовольствия не доставляет, так что года два уже не спускается даже на краткую прогулку с третьего этажа.
Зато зять, то есть я, казавшийся совершенно неперспективным и даже для здоровья вредным, однажды вдруг перестал нуждаться в тёщиных мускулистых проповедях. Богатства, правда, не нахапал, когда все умные люди хапали почём зря, однако взгляды на семью и вообще человеческие отношение у них наконец-то почти полностью совпали. Кроме того, дети и внуки любят зятя явно больше, чем её даже в самые лучшие годы, и ему ни в какой перспективе не угрожает пожизненное одиночное заключение в камере пустой квартиры. Если, конечно, не произойдёт что-нибудь из ряда вон выходящее…
Нет, не стала, конечно, эта бабушка относиться ко мне как к сыну родному, да оно бы, по-моему, и самой природе человеческой противоречило, но произнесла однажды со всей серьёзностью:
— Вот и получился из тебя, зятёк, полноценный взрослый