мужчина. Пошли всё же впрок мои нотации, а ты не верил, психовал, прогонял меня даже два раза. Так что теперь вся моя надежда на тебя. Именно ты меня, как положено, похоронишь, не сомневаюсь, что не придётся мне стыдиться на том свете, а вам всем — на этом.
— Не придётся, — ответил и я со всей серьёзностью, — однако спешить не будем, живите себе, обязуюсь и впредь своевременно починять ваше водоснабжение, канализацию и электроэнергетику. А также лазать по скользкой крыше, рискуя свернуть себе шею, если опять антенну сопрут, возить вас по врачам и экстрасенсам.
Да, я действительно всю жизнь обращаюсь к ней исключительно на “вы”, хотя ни в нашей местности, ни в нашей родне прежде не было такого обыкновения. И всю жизнь, называя тёщу “мамой”, делаю это через силу. Если бы по молодости бесконечно любимая женщина не заломала меня, образно говоря, ни за что не стал бы добровольно звать матерью чужую, абсолютно не верящую в меня, тётеньку, но теперь-то — что ж…
Зато меня зятья запросто кличут “папой”. Никаких, судя по всему, комплексов не испытывая. Видимо, это их собственный выбор. Ведь я бы даже не подумал обижаться, если бы они меня — по имени-отчеству или даже “дядь Сань”, как тот, непутёвый, спервоначалу…
В литературе определённого сорта между тем имеют довольно широкое хождение историйки об интимных отношениях тёщ и зятьёв. Оно, конечно, в жизни чего только не бывает, но лично меня даже слабая мысль о подобном интиме повергает в ужас. Как и прочая нетрадиционная ориентация.
Пока чинил кран, прабабушка пыталась общаться с правнуком, хотя вообще-то знакома с ним мало и языка совершенно не знает. Она, по вековой традиции, сунула ребёнку карамельку, а он вдруг залопотал что-то, словно бы отказываясь. Возникла надобность в толмаче. Ну, я и перевёл, дескать, мы карамель не кушаем, потому что от неё портятся зубки, а предпочитаем шоколадные конфеты, которые часто давала баба Нина, которую недавно в земельку закопали.
— Что за баба Нина? — в голосе тёщи прозвучала редкая в последние годы укоризна.
— Да соседка наша. В прошлом месяце померла, забыли, что ли?
— И ты таскал ребёнка на кладбище?
— Я не мог её не проводить. Она мне руки от гудрона керосином в детстве отмывала, тогда как родители хотели меня на помойку выкинуть… — Тёща вообще-то права, не следует малым детям участвовать в скорбном ритуале, вот и на Жижику он произвёл слишком сильное впечатление, почти такое же, как бросившаяся однажды большая собака.
— Тьфу! И зачем вы учите ребёнка звать чужую старуху “бабой”, зачем позволяете!
Господи, вон в чём, оказывается, основная проблема?
— А как, по-вашему, правильней всего звать чужую старуху?
— Какая ж она ему баба — тётя!
— А какая ж она ему — тётя?
— Так принято!
— Не городите ерунду, мама. Всяко принято. Ленина было принято называть “дедушкой Лениным”, а он, бедняга, отцом-то стать не сподобился — всю жизнь марксизмом своим ленинизмом пробавлялся…
— Да делайте что хотите, сами потом пожалеете…
Куда только подевался прежний полемический задор, ведь наверняка хотелось ей воскликнуть что-нибудь вроде: “Не произноси имя Ленина всуе, циник и пошляк!”, но не воскликнула — отделалась малозначительным предупреждением. И правильно, потому что социализм, в котором и ей, и мне жилось куда комфортней, чем теперь, уже никакой патетикой не вернуть, а коммунальные удобства нужны каждый день.
Таким образом, без некоторых теоретических разногласий не обходится у нас и по сей день, однако мы научились их быстро гасить в самом зародыше…
— Жижика, если ты не хочешь бабину карамельку, я сам её сейчас съем! Ну-ка… — это я со всей решительностью сворачиваю прочь с тупикового пути, торможу, поднимая лёгкую умиротворяющую пыль.
— Нет! — кричит внучек и начинает поспешно разворачивать бумажку, потому что конфеты одинаково охотно потребляет любые, только иногда его развивающаяся душа требует некоторых как бы церемоний, что взрослым подчас невдомёк.
— Тогда скажи “спасибо” и полюби бабу. И впредь не выпендривайся, а то она обидится и больше не будет тебя угощать.
Поцеловать малознакомую старушку — это он запросто. Говорю же: ангелочек. Засовывает конфету в рот, лезет к прабабушке на колени, сделав губы трубочкой. Ванька б на его месте — ни за что. И она млеет. Чувствует себя полноценным участником формирования юной личности. Много ль человеку в её положении надо — каплю внимания да человеческого участия, искреннего по возможности, но сойдёт и лёгкое лицемерие, если искренности негде взять.
Впрочем, старушка наша не слишком страдает от недостатка внимания, жена моя бывает каждый вечер, вторая дочь раз в неделю прикатывает на целый день, внучки изредка забегают на минутку. Я, правда, бываю редко и только по делу, будучи уверенным, что глагол “скучать” к нашим отношениям неприменим, однако всегда самые первые в сезоне грибы велю отнести бабушке, зная, что она их страсть любит и её пищеварение, как ни странно, до сих пор прощает ей эту страсть, рыбу — тоже. Ну, и приветы неизменно передаю, здоровьем интересоваться никогда не забываю. И получается — добиваю женщину всё новыми доказательствами моей человеческой состоятельности, как библейскую блудницу камнями…
Кроме нас, её постоянно знакомые старушки со всей округи проведывают, зовут исключительно по имени-отчеству — как-никак всю жизнь главным бухгалтером трудилась — до пенсии на солидном предприятии, а потом ещё не меньше десятка кооперативов, нарождавшихся тогда в изобилии, на ноги поставила, наладила, в смысле, отчётность, для чего приходилось не столько бухучёт в совершенстве знать, сколько пристально следить за поминутно меняющимся законодательством. Её эти бизнесмены натурально с рук на руки передавали, а последний, когда уж она ходить занемогла, года два работу на дом возил. Но, может, благодаря такой востребованности она и превозмогла более-менее благополучно своё уже почти тридцатилетнее заключение в одиночке?..
Теперь же — спасибо многочисленным визитёркам — тёща моя всегда в курсе местных новостей. Ещё и нас информирует, когда от стремительной жизни отстаём. Конечно, эти новости, как правило, специфические, но и они дают пищу для размышлений: кто с кем сошёлся на старости лет, как восприняли это дети-внуки, кто слёг, а кто уже совсем помер и какие в связи с этим возникли наследственно-имущественные коллизии.
И что-то в последнее время активно запомирали свидетельницы тёщиной юности. Конечно, они почти все пережили мужей на целые десятилетия, но лучше бы по одной уходили в иномир, чтобы не так в глаза бросалось, а то ведь невольно думается, будто именно теперь в одночасье рушится их да и наша действительность, тогда как она обрушилась довольно давно, и мы, кажется, вполне притерпелись. Может, нашу вдруг возросшую тревогу учуяли телевизионщики и на днях сказали, что солнышко в последнее время расшалилось как никогда, то есть — из-за него всё. И немного легче стало: лучше уж от солнца пострадать, чем опять от политики…
А тёща моя, наверное, сейчас чувствует себя, как пехотинец в чистом поле: снаряды свистят, земля судорожно вздрагивает, и только одна мысль в голове — следующий мой. Хотя держится молодцом. Не скажешь, что очень боится смерти — ни слез, ни истерик, ни тяжких вздохов. Только неизменно отказывается поехать к знакомому зубному технику, который нелегально и с ощутимой скидкой производит весь объём работ. Отказывается, потому что смысла не видит. Мол, деньги — на ветер.
Соседка моя баба Нина тоже изо всех сил смерти не боялась, во грех уныния никогда не впадала, как, впрочем, и во грех фальшивой религиозности. Восемь лет она безропотно нянчилась со своим парализованным героем-фронтовиком, который в эти годы одно только слово в памяти сохранил и произносил его беспрестанно — “ёптыть”, не позволяла себе роскоши заболеть, хотя недомогала часто и довольно тяжко.
И мы нередко с ней вдвоём сиживали у подъезда, непринуждённо сплетничая о бесчисленных общих знакомых. Но потом стал замечать я, что товарищ мой всё чаще говорит невпопад, всё труднее подбирает слова. И я, порой забываясь, раздражался. А она, раздражение моё уловив, умолкала сразу, поджав губы.
— Обиделась, что ли, баб Нина? Ну, извини!
— Извини-извини… Что ты — как будто с пенька дрищешь!
Вот я тогда похохотал. Переспрашивал — и снова. Никогда прежде не слышал этой ёмкой метафоры, может, чёрт возьми, может устное народное творчество рождать подлинные шедевры, хотя, к сожалению, реже, чем хотелось бы!
А потом однажды пожаловалась мне соседка, мол, рука онемела, плохо слушается. Словно бы о сущем пустяке речь шла. У меня же измеритель артериального давления всегда под рукой, правда, забываю пользоваться, а вернее, ленюсь. Но тут сбегал сразу. Вышло — 180 на 100. Такое и со мной нередко бывает. Однако про разницу в возрасте как-то не подумал. Хотя должен был, дубина…
Потом я ушёл на суточное дежурство, откуда вечером позвонил жене.
— Бабу Нину на лавочке видела?
— Видела.
— Ну, тогда ладно.
— А что?
— Да ничего, наверное, давление ей мерил, обещала таблетки принять, наверное, приняла…
Утром первым делом в дверь стукнул. А в ответ — нечто невнятное из дальней будто бы комнаты. И сразу — все соответствующие чувства ударили в голову, сжали сердце… Поймал пацана из соседнего подъезда, подсадил в форточку, чтобы замки открыл. А баба Нина — на полу. И почти не может говорить. В этом состоянии она не сдержала-таки слез. Но, похоже, не столько от ужаса перед вплотную подступившей вечностью, сколько от бессилья и обыкновенной бабьей, да нет, человеческой стыдливости. Которая, по-видимому, никуда не исчезает даже при полной телесной немощи. Если, разумеется, данный индивид не истребил её как нечто обременительное раньше.
И подумалось мне тогда, конечно, по обыкновению, не к месту, что стыд — вовсе не прибежище ханжей и богом убитых, как не без успеха внушают доморощенные неолибералы, а цемент цивилизации. Не зря же ни атеизм, ни мировые религии бесстыдство не проповедуют. Несмотря на отдельные апокрифические лукавства. Конечно, мир, начисто лишённый стыда, представить сегодня легко, но живучесть его весьма сомнительна…