И так стоим мы со знакомым рыбачком уже не знаю сколько минут, ещё кой-какой народ подтянулся, ибо всякий рыбак всякому рыбаку, особенно вдали от водоёма, — дорогой товарищ и брат, по второй, если не по третьей уже, сигаретке палим.
Вдруг совершенно случайно замечаю в окне напротив некоторое шевеление, мельтешение некоторое. Фокусирую глаз, а в окне вверенный мне Жижика отчаянно пытается привлечь моё внимание, выспался, значит, уже, когда только успел несносный, на минуту оставить нельзя, и на подоконник взобрался, счастье, что на первом этаже живём, и по стеклу барабанит. Как бы не разбил, поранится ведь, но может и назад отшатнуться — шмякнуться на пол!
И сердце заходится от ужаса — ах, ты, дед, на палку надет, раздолбай безответственный, морду надо за такие дела!..
Стремглав убегаю от болтливой рыбацкой компании, приятели вслед глядят сочувственно-понимающе, есть, есть вещи святей рыбалки, хотя и не много их. Влетаю в квартиру, дверь, согласно нашим вековым захолустным правилам, конечно, не заперта, бросаю взгляд на светящийся экран — это Жижика уже успел мультики включить, — а там текущее время. Е-мое, полтора часа, как одна минута, пролетели! Вот так и проходят, будто вода сквозь пальцы, наши бестолковые русские жизни, тогда как прогрессивное человечество, которое мы уже давненько не только не возглавляем, но даже вовсе к нему не относимся, неутомимо бьётся за свою самую безусловную общечеловеческую ценность — клепает свободно конвертируемую монету. И скоро под водительством неугомонных янки — тьфу, уже ни одна мысль в своём развитии не может миновать этих пламенных рыцарей потребления — прибудет на заветную станцию под названием “Армагеддон”. Или — уже?
Я раньше думал, что апокалипсис — это грандиозное зрелище в конце мира. Так, собственно, в Откровении недвусмысленно говорится. А теперь сомневаюсь, не напутал ли Иоанн Богослов. Либо он был самым первым на земле писателем-фантастом…
Поскольку наблюдаемую нынче картину бытия поражающей воображение никак не назовёшь — всё банально, примитивно, пошло, всё скучища несусветная — и даже невольно встаёт сугубо филологический вопрос: “Уж не одного ли корня эти два существительных — “апокалипсис” и “апоплексия?”.
— Выспался, что ли?
— Но.
— Писать хочешь?
— Но.
— А что ж сам-то, ведь умеешь?
— С дидикой!
Ну, разумеется. Мне обязательно нужно присутствовать при таком грандиозном свершении… Давай, что ли, только не спеши, целься хорошенько!.. И верно — свершение, полгоршка надул, а постель сухая. Само собой, это будет до сведения родителей доведено.
Улыбается скромно, однако не без гордости, дескать, мы наше дело знаем, всем бы так своё дело знать.
— Не ревел хоть тут без меня?
— Нет.
— Тогда натягивай колготки и — руки мыть. Потом кушать дам.
— А пипику?
— Купил, не беспокойся, вот твоя пипика. А скажи: “Сок”!
— Сок!
— Можешь ведь, когда захочешь! Скажи ещё: “Дед!”
— Дед!
— “Машина!”
— Бибика!
— Ну, постарайся, Жень! Знаешь, как бы я обрадовался…
— Бибика! — и хохочет во всё горло, плевать ему на мои радости и на похвалы тоже, наверное, плевать.
До чего же упрямый! Послушный вроде бы, ласковый невероятно, но упрямы-ы-й… Только представьте — никакие фрукты-ягоды даже в рот не берёт! Дашка на его глазах уплетает, к примеру, клубнику за обе щёки, а ему — хоть бы хны. Если взять и засунуть ему прямо в рот самую красивую ягодку, кротко так поглядит, улыбнётся, во рту её подержит и, улучив момент, выплюнет.
— Не чу-у, — говорит. И всё тут.
А вот огурцы, притом крепко маринованные, охотно потребляет. Только огурцы. Пьяницей будет? Сохрани и помилуй!.. Поэтому и приходится постоянно “пипику” покупать. Какой-никакой витамин. Если не врёт чёртова реклама.
Настоять бы нам кому-нибудь на своём. Хотя бы даже с применением грубой силы. Но необходимой строгости ни у кого и в помине нет, что, в частности, делает несерьёзными трагические сетования на непереносимость тягот нынешней жизни. Жили в России простые люди и несравнимо хуже. И миндальничать с недорослями, а также малыми, несмышлёными детишками позволяли себе лишь привилегированные сословия. Да и то не повсеместно. Народ же, замордованный вечными невзгодами, постоянной угрозой голодной смерти, порол своих “кровиночек” нещадно. И, пожалуй, мы стали первым поколением родителей-либералов. А наши дети у нас научились потакать да сюсюкать сверх всякой разумной меры.
Кстати, вот ещё одно доказательство неубедительности трагических сетований: у Иванушки и Дашки в наличии все четыре прабабушки. Мыслимо ли такое когда-то прежде? Хотя, и это тоже повод для разветвлённых размышлений, которым здесь я предаваться не буду, прадедушка только один…
А тут — Иванушка! Лёгок на помине. Уроки в школе добросовестно отбыл, за велосипедом примчался, приятели ждут, торопится, как всегда. Но главное всё же не забыл, которое у него заместо приветствия:
— Дед, дай десять рублей!
— А поздороваться?
— Привет.
— А слабо сказать: “Здравствуйте, дедушка и двоюродный брат Женя! Как поживаете?” Нам бы приятно было.
— Ну, как поживаете?
— На-ма-а-льна! — кричит Жижика, аж сладкий творог летит изо рта.
— Цыть ты, братан двоюродный, аккуратней ешь, а то всё Ване отдам!
— Н-на-а! — радостно отталкивает тарелку, чуть на пол ее не роняет.
— Убью! — В ответ хохочут оба — чем более жуткая угроза, тем меньше страха она внушает.
— Ванька, бери ключ от сарая и проваливай, не порть нам полдник и воспитательный процесс!
У них сараев нет, а при нашем допотопном доме пока есть. Рано или поздно, конечно, спалит кто-нибудь, как спалили уже почти везде, но пока наслаждаемся избыточной недвижимостью. И там с некоторых пор всё загромождено двумя Ванькиными великами и Дашкиной коляской, а дверь, между прочим, на одном шарнире висит, поскольку второй сломался из-за длительной эксплуатации и редкого техухода…
А почему, собственно, все неполадки я должен устранять, когда сарайки меня фактически лишили, когда у обеих дочерей мужики не безрукие, многолетним тяжким трудом не изнурённые?! Впрочем, этот вопрос у меня хватает решимости только жене изредка под настроение задавать.
— А про десять-то рублей уже позабыл, дед?
— А ты не забыл, кто тебя больше всех любит всё ещё?
— Ты, — и снова без запинки.
— Тогда грабь. Сам возьми в куртке. Там мелочи в аккурат где-то около. Даже немного больше. И уходи наконец!
Два внука одновременно — это слишком. Мучительно, как раздвоение личности, — суечусь и порой почти паникую даже. Тоже — признак высокой ответственности за порученное дело.
Ломается всякая размеренность труда, смазывая законное удовлетворение от плодотворно прожитого дня. Хотя не так давно пришлось мне остаться, к счастью совсем не надолго, аж сразу со всеми. И это был сущий караул.
Все кричат, лезут, всем одновременно что-то надо, маленькие толкают друг дружку, каждому требуется занять оба моих колена, едва успеваю ловить их за шкирки, но иногда не успеваю, и падают, и ревут что есть мочи. Хорошо, что до серьёзных телесных повреждений не дошло — это больно бы ударило по нажитому за безупречные годы авторитету…
— Ванька-а! — помнится, взвыл я в полном отчаянии, готовый начать в исступлении рвать остатки причёски. — Ну, ты-то!..
И он вдруг проникся. Озарило пацана, наверное. Он попросту залез на свой домашний турничок и стал проделывать там разные незамысловатые штуки, чем вызвал такой зрительский интерес, что даже традиционная детская ревность сразу сошла на нет, оба тут же вполне добрососедски и даже в обнимку расположились у меня на коленях, и в минуту этой идиллии пришла мать двоих детей, ну, вот, а ты боялся, сказала она, и мы с Жижикой отвалили восвояси, и был он, как всегда, примерно ласковым да послушным, словно кто-то иной несколько минут назад так отпихнул от меня мелкую двоюродную сестрёнку, что я лишь чудом успел руку протянуть, иначе дитя со всего маха треснулось бы затылком о косяк…
Иванушка брякает в прихожей мелочью, тщательно её пересчитывает, чтобы, значит, всё по-честному, наконец-таки хлопает дверь. И мгновенно Жижика перестаёт вертеться за столом, словно в нём что-то выключили, сосредоточивается на еде…
Какой ничтожный, в сущности, пустяк — дать внуку наши нынешние десять рублей. Тридцать американских копеек, а европейских того меньше. Но этот пустячок необычайно важен для моего душевного комфорта. И неотвратимо подступающая перспектива учитывать каждый пенсионный цент угнетает пуще всех прочих ужасов жизни. Неужели придёт такой момент, когда в ответ на очередное, не столь уж и частое: “Дед, дай десять рублей!” — я вынужден буду мямлить и ныть, конфузясь и злясь от отчаяния: “Нет, сегодня не могу, у нас с бабушкой до пенсии только на хлеб осталось, подожди денька два, принесут подаяние от Родины, тогда уж…”
Один мой старший товарищ по рыбалке — ему уже за семьдесят — до сих пор умудряется токарем работать. Видать, специалист отменный, впрочем, сейчас, говорят, любому рады. И зарабатывает неплохо.
Но уже, конечно, разумение у человека не то, прижимистым сделался до крайности, чего раньше вовсе не замечалось, на рыбалку лишний раз не едет, если нужно платить за бензин, но если бесплатно везут — с превеликим энтузиазмом. И по дороге гордо рассказывает, как он щедро “отстёгивает” взрослым внукам и как они любят его за это.
Мужики подшучивают над старым человеком, я тоже подтруниваю слегка, когда, приглашая в компанию, делаю этакий царственный взмах: “Борис Андреич, выезд благотворительный!”, но вообще-то очень товарища понимаю. И законной его гордости завидую. Мне в такой кондиции ещё двадцать лет ни за что не продержаться, а до иной кондиции упаси бог дожить…
А вот сваты наши ничуть не стесняются у сына копейки сшибать. Отец как-то своим драндулетом иномарку слегка зацепил, ему сказали: “Пятнадцать косарей, батя!” А он — в ответ: “Хорошо, ребята, приезжайте вечером”. И адрес дал. И — к парню своему, к “пацану”, как он выражается. И старший мой зять — повезло мужику с сыном — только вздохнул. И раскошелился.