Но и последний час проходит не менее продуктивно, чем все предыдущие, внук возится в песке — ага, вон к нему присоединился аналогичный ребёнок из третьего подъезда, при котором бабушка неотлучно. Следовательно, я могу несколько приослабить бдительность.
А осеннее солнышко продолжает усердствовать вовсю, бьёт по зрению сквозь поредевшую листву, прилетевшие с неделю назад синички — “кузеньки”, по-нашему, — над самой головой дерзко посвистывают и скачут, рябиной и бояркой поплёвывают, твари божьи. Но ещё, само собой, протекают сквозь голову мысли — свежие, небанальные, слегка временами бодрящие…
Вот и вышел в “Урале” очередной мой романчик-чуманчик. Маленький, последний, скорей всего. Вряд ли когда ещё достанет пороху на такой марафон, довольно с меня, и так уже томов на десять всякой херни настрогал, а кто всё это читал? Да почти никто.
Разве так я представлял писательскую жизнь в тот момент, когда столь безрассудно, раз и навсегда в нее окунулся. Нырнул. Или — вляпался?
Гонорар мне за это последнее объёмное сочинение отслюнила бухгалтерша Люба по нынешним временам хороший, я столько получаю за восемь прожитых вне дома суток. Правда, за непринужденное обитание в уютном железном ящичке при электроподстанции “Шпагатная” мне еще довольствие вещевое выдают — зимнее и летнее, — в котором можно нормально существовать, никаких шмоток больше не покупая.
А в ящичке и вокруг него лепота — внутри свежие обои, телефон и кровать, при входе аж две клумбы с цветочками, оборудованные в старых автопокрышках, всегда побеленных свежей извёсткой. Словом, казарменно-гулаговская эстетика в полном ассортименте. Разве что лозунга какого-нибудь над дверью не хватает. И такая эстетика всем нам — самое то. Ибо другой, можно сказать, не представлялось случая изведать.
А что такое нынче, если честно, — гонорар? Это ведь нынче не заработная плата, а лишь милостыня от доброго дяди губернатора. Потому что, как убеждённо и со знанием дела утверждают нынешние книгоиздатели и книготорговцы, продукт мы вырабатываем нерентабельный, неликвидный, нерыночный. Вырабатываем себе по инерции, потому что метаболизм у нас нерациональный такой, копошимся, чтоб не сохнуть от тоски в своих кустарных мастерских, оснащённых первобытными пишмашинками, существуем — зажившиеся по недоразумению либо по недосмотру постсоцреалисты…
Но между тем процветающий и самонадеянный издатель в литературе — ни уха, ни рыла. Как и книгопродавец. Это они навязали свой вульгарный вкус бывшему советскому читателю, инфицировали, можно сказать, доверчивого читателя своим, условно говоря, вкусом. И по собственному разумению сформировали рынок.
Но хитёр книжный коммерсант — впрочем, на то он и коммерсант — любит сыгрануть в меценатство, для чего изредка тратит прибыль от всевозможной попсы на так называемую элитарную литературу. Которая попсе, разумеется, никогда конкуренции не составит, да ей это и ни к чему.
А вот постсоцреалистическая, или, если угодно, литература с человеческим лицом, такую конкуренцию составить пока ещё могла бы. При правильной, а главное, заинтересованной постановке дела. И наш продукт приносил бы прибыль, как исправно приносил он её многие годы. И было, сознаюсь, ужасно приятно приносить прибыль, получая честно заработанное и брюзжа для порядка по поводу слабости материального стимула, хотя был он, как минимум, на порядок выше нынешнего, причём не нами получаемого из милости, а именитыми (как им только удалось столь быстро и в таком количестве расплодиться) дамами и джентльменами, промышляющими сочинительством рентабельных текстов.
Но не вписывается наше постсоцреалистическое творчество в логику триумфально шагающего по планете глобализма. Слишком оно специфическое, слишком заражено непригодной и опасной для прогрессивного человечества ментальностью. И лежит оно мёртвым, точнее, убитым капиталом в рабочих столах нищих писателей да изредка в ничтожном количестве выносится на проветривание в старомодно толстые, не имеющие достойного глянца журналы да в альманахи, делаемые, как правило, случайными людьми, которые не могут поручиться, что их детище протянет сколь-нибудь долго. Впрочем, поручиться за это не дано никому…
Да ещё не могу не упомянуть появившиеся в подозрительном изобилии глянцевые журналы и журнальчики, для писателей вообще не предназначенные, но это бы ещё полбеды, а беда в том, что они и для читателя, получается, не предназначенные. Ибо попробуйте их почитать, и вы сразу столкнётесь с трудностями, о которых богатый издатель, похоже, не подумал: страница бликует, её приходится вертеть так и сяк, чтобы прочесть-таки строчку. То есть — типичный предмет для разглядывания, но не больше. Что само по себе изобличает явно заморское изобретение…
Таким образом, лишь служба моя караульная даёт ощущение относительной непринуждённости. Поэтому дорожу ею, как самой жизнью, никогда ее по доброй воле не оставлю, умру на боевом посту. Если, конечно, не прогонят раньше из-за преклонного возраста и недержания языка, с которым, как видно, и сойду в могилу. Впрочем, помимо названных уже прелестей моей нынешней службы, есть ещё одна, самая что ни на есть заглавная: начальство-то родимое — в Екатеринбурге! И чинит нам инспекцию не чаще одного раза в квартал. Стало быть — прорвёмся!..
А наш-то великий телекулинар: “Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас!” Такое сморозит не каждый! Оно, конечно, здорово было б, если бы он, мир то есть, прогнулся. Так ведь скажет: “Ага, щ-щаас!” И заржет гомерически.
Ну, пробился ты, протиснулся, пролез к какой-никакой кормушке благодаря папе с мамой, их связям и удачной прописке, собственные полезные связи потихоньку естественным образом сплелись, так будь счастлив, но не внушай бесплодных надежд доверчивым лохам. Ибо то, к чему способен ты лично, вряд ли вызывает большие споры сколь-нибудь квалифицированных оценщиков…
Конечно, роман мой, если честно, скорее — повесть. Но не я первый, не я последний. “Зависть” Юрия Карловича Олеши и того меньше, уж не говоря про “Разгром” Александра Александровича Фадеева, который не нам чета, генеральный писатель, хоть и бывший, зато генеральных писателей, может, никогда больше не будет.
К тому же у меня-то опубликован журнальный вариант, — редактор Наденька Колтышева посильный “разгром” мне учинила, впрочем, это ж не её инициатива, и к порученному делу она отнеслась с явным ко мне сочувствием, стало быть, и на том спасибочки.
А недавно кто-то приволок к нам на “Шпагатную” комплект “Нового мира” за девяностый год — эх, сволочи, какого читателя и подписчика под корень извели! Прочитал там, не отрываясь, дневники Корнея Ивановича Чуковского, которые раньше как-то мимо меня прошли, — до чего поучительное и увлекательное чтение, покруче любого нынешнего мейнстрима, если кто понимает и прости господи за срамное выражение!
Правда, наши обе столицы нынче сияют и лоснятся самодовольством и сытостью, даже слегка сияет и лоснится третья, самопровозглашённая. Но лишь — снаружи. А в головах та же самая разруха. И безысходность, и паника в сердцах большинства. В глухой провинции так и вовсе — морально-физический мор.
“Новый серебряный век!” — слышится то и дело. Может быть, если иметь в виду, что историческая трагедия повторяется в виде фарса.
Писатели мечутся по наркоматам, отделам и подотделам, комиссиям и подкомиссиям, фондам и подфондам в надежде соискать пайки и гранты, внушить начальству и осваивающим манеры бандюгам бредовые идеи, сочиняют прожекты, пытаются требовать хоть каких-нибудь преференций на худой конец. И клянут тех же самых благодетелей на чём свет стоит. В крайности — с заискивающей улыбкой люто презирают…
Но в основном всё же под вечер что-нибудь домой в клювиках приносят: фунт ржаного да полдюжины селёдок, сажень дров да пачку бумаги для ксерокса, аванс за будущие труды на благо и во имя да расчёт за плодотворное участие в предвыборной кампании. Ну, по крайней мере, утверждённый в последней инстанции план издания если не двухсоттомной мировой литературы, так хотя бы стотомной российской для школьников. Куда включены будут, помимо осточертевших, но неизбежных классиков, ближайшие друзья-приятели составителя, пробившего удачный подряд, его пишущая на разнообразные темы супруга и он сам.
И дело ведь абсолютно чистое, как бы ни вопили обойденные при дележе листажа, комар носа не подточит, поскольку о вкусах, согласно более чем сомнительной, однако никем не отменённой народной мудрости — при чём здесь-то народ, — не спорят, только до вульгарной драки то и дело доходит.
А всё же не редки досадные осечки в наркоматах, отделах и подотделах. Вот и у отца большого семейства, единственного кормильца К.И. Чуковского однажды, в момент наибольшего отчаянии, возникает даже мысль о службе. Но где? Кем?
Подстанции “Шпагатная” в Питере не было, нет и, наверное, никогда не будет. И неразрешимый вопрос повисает в воздухе. Ответа он не дождётся никогда, потому что нужда в ответе отпадает уже на следующий день: новый день, согласно восторжествовавшей диалектике, даёт новую пищу.
Потом ещё будут трудные моменты, придётся ехать в деревню, в народ, менять разные буржуйские штучки на презренную жратву. Зато какие яркие впечатление удастся, помимо прочего, оттуда привезти, какие сокровенные знания добыть о российской глубинке и простом народе, хоть немедленно садись за капитальный труд о становом хребте. Но как сядешь, когда иные бесчисленные литературные дела натурально берут за глотку, культурологические лекции для моряков революционного Балтфлота заедают, как Маяковского, по его словам, РОСТА.
В итоге великий знаток и непревзойдённый автор критических рассказов — никакой иронии, боже упаси — никогда не узнает, что оно такое — Россия за пределами столиц. И каков в действительности её народ, из которого, ничуть не колеблясь в выборе средств, выбивали большевистские — правильней, разумеется, “большевикские”, но та, особенная грамматика до сих пор не отменена — покровители муз достойный паёк для балтфлотовской братвы и её обслуживающей прослойки.