На это нечего было возразить. Он невесомо коснулся губами ее макушки. Не к добру, это верно…
Юлия отстранилась. Провела ладонью по лбу.
– Простите. Я забылась. События последних дней меня и правда утомили.
– Разумеется, утомили. А я еще и добавил вам переживаний. Хороша благодарность за то, что вы спасли мне жизнь. Где вы научились так ловко вытаскивать пули?
– Мой отец был адъютантом вашего – вы уже забыли? Да и во время восстания мы здесь не сидели без дела.
Сколького же он не знал о ней – и как хотел узнать. Если бы только у них было время. Если бы оба они не были теми, кем были.
Стефан разжал руку и выпустил ее пальцы.
Слуги открыли ставни, раздвинули занавеси, распахнули окна в сад. Ветерок зашелестел бумагами, разложенными на столе, одну или две едва не сдул с места. Стефан в кабинете разбирал отцовские документы. Он оттягивал это занятие как мог, но еще немного – и всем станет не до бумаг. Отец оставил беспорядок в столе и секретерах, как и бывает, когда руки не доходят разобрать и все откладываешь на потом. Стефана это утешило. Не хотелось представлять отца, прозревающего свой скорый конец, наводящего последний, кладбищенский порядок.
Привезли газеты. В «Швянтском листке», набранном жирным, роскошным шрифтом, говорилось о неминуемой войне, о «подлой натуре» жителей Шестиугольника, о беспрестанных усилиях, что предпринимали льетенант и генерал наместнического войска, чтоб Белогории спалось спокойно; о подвигах, на которые шли храбрые остландские солдаты, грудью вставшие на защиту границ.
«Студенческий вестник» – тонкая замаранная бумажонка с расплывающимися литерами – был полон призывов бороться с захватчиком и освободить «трусливо захваченного генерала гражданской студенческой армии Бойко».
Генерал. Матерь добрая белогорская…
Студенты, видно, недосчитались букв: «б» всякий раз аккуратно выводили чернилами, а на клятве «никогда не быть рабами» в самом низу листка вместо буквы оказалась размашистая клякса.
Стефан потер пальцы, счищая приставшую краску, потянул носом. Воздух уже наполнился пряной, ароматной темнотой, и теперь он мог наслаждаться свободой и распахнутыми окнами, как обычный смертный. Но летняя тишина, вобравшая в себя тихий шелест деревьев в саду, стрекот цикад, отдаленные девичьи голоса и смех, вызывала теперь острую тоску. Слишком близко были воспоминания о других таких вечерах – слишком живо он помнил балы, что давали в поместье Белта под конец лета
На последнем балу они с Мареком, опьянев от шипучего лирандского, смеялись над глупостями, возились, как щенки, гонялись в темном коридоре за барышнями. Будто мальчишки, которых на бал и пускать не полагается. Обессилев от смеха, Стефан потащил танцевать Кшисю Марецкую, шептал ей на ухо глупости, которые, по чуду, им обоим казались преисполненными остроумия.
И замолчал, когда отец повел Юлию танцевать и Стефан впервые увидел, как хорошо они смотрятся вместе. В ее движениях проскальзывала порой скованность, неуверенность – но это лишь подчеркивало непринужденность, с которой князь вел ее по залу. Отец был собранным и помолодевшим, с безупречно прямой спиной. Музыканты били по клавишам с силой, музыка выходила тяжелой, будто волны, ударяющие о каменный берег. Сквозь эти волны вел Юзеф Белта свою молодую жену, и даже самые злые языки не сказали бы сейчас, что он для нее слишком стар.
Вошел, постучавшись, управляющий, навис над Стефаном худой громадой.
– Тут такое дело, князь, – проговорил он. – Человек пришел, просит вас видеть.
– Что за человек?
Пан Райнис чуть замялся.
– Из лесных братьев.
– С каких это пор мы привечаем лесных братьев?
– Он из людей Вуйновича.
– Хорошо, веди… пожалуй, в гостиную. И вот еще: позови пана Ольховского.
Лесной брат вошел в залу чересчур развязным шагом человека, для которого непривычна богатая обстановка и который за грубыми манерами пытается скрыть собственную робость.
– Приветствую, твоя светлость.
Был он коренастым, с жидкой бородкой и большим насупленным лбом. Старинная барва плохо сидела на нем, морщилась на широких плечах. На ногах красовались сапоги, явно снятые с остландца.
– Кто ты такой?
– Хожиста Якуб Ханас, – гордо ответствовал лесной брат.
Хожиста… Значит, под началом у него багад – отряд, собранный из вольницы всех мастей. У Старшего народа слово bagad означало группу бродячих музыкантов. Оттого и главного в багаде звали певчим: у эйре – сонером, по-древнему, а в Бялой Гуре обычно хожистой.
– Зачем ты хотел меня видеть, хожиста?
– Генерал Петар велел передать, как ему жаль старого князя. Да что сказать, всем его жаль. Теперь уж таких не найти.
Мужик не посмел сесть, но оперся о кресло, чтоб стоять было не так тяжело. Теперь, когда принесли огня, Стефан без труда читал на лице лесного брата усталость темнее и горше его собственной.
Вошел пан Ольховский. Старый магик осунулся и ослаб после смерти отца. Каждый день он прощупывал защиту вокруг дома, бурча себе под нос и пугая слуг.
– Пусть закроют окна, – распорядился он хмуро. – Или вы хотите, чтоб вас вся округа слышала?
Он подошел к гостю. Сморщив нос, осмотрел его и обхлопал.
– Нет на нем следа.
– Обижать изволишь. Что ж я, дитя малое, следа на себе не заметить? Ни разу не приводил…
Магик только махнул на него рукой. Начертил на полу гостиной круг и отошел. Сел в дальнее кресло, прикрыл покрасневшие глаза.
– Сядь, – велел Стефан и позвонил слуге, чтоб принес рябиновки – и поесть. – Ты только для того пришел, чтоб соболезнования передать?
– Хотел своими глазами на твою светлость посмотреть… Что ты за человек. А то много говорят…
Он заложил ногу на ногу и глядел все с той же нарочитой наглостью. Во времена Стефанова деда его вздернули бы без всяких церемоний. Но Стефанов прадед, князь Филипп, пожалуй, подивился бы его храбрости и взял в свою кучу.
– Что ж, смотри.
Хожиста уставился светлыми, пытливыми глазами, напомнив Стефану кота: так же глядел, не отрываясь, на противника, раздумывая, напасть или отойти. И так же по-кошачьи отвел взгляд и потянулся.
Значит, Вуйнович выполнил обещание. Сколотил – из ничего, из крестьян, вооруженных косами, из дворовых мальчишек – несколько «летучих» багадов, за которыми не в силах угнаться остландская армия. И которые, без сомнения, готовы выступить по приказу…
Да только от кого он ждет приказа? От покойного князя Белты? От Станисласа?
Ольховский в углу, кажется, задремал, посапывал с тихим свистом.
– Так что у тебя за дело?
– Дело-то одно, не обессудь, твоя светлость… Мой багад раньше возле Чарнопсов обретался. Черно-красные оружие начали возить, сперва в Планину, а теперь в Швянт. Куда им в Швянте столько? Вот тут мы, значит, и засели около дороги, чтоб ни одной подводы ихой не пропустить…
– Сколько их было?
– При нас два раза прошли, и всяк раз не меньше дюжины. И нам всего хватило, и в схоронке еще лежит, спасибо на здоровье… Генерал Петар говорит, схоронка после понадобится. Только после этого дела они отряд послали, за нашими рыскать. Ну что, сняться нам пришлось с Чарнопсов. Тут неподалеку прячемся. Оружие-то мы поотымали, твоя светлость, а жрать нечего. Скоро пистоли глодать будем да порохом закусывать… У кого свои в деревне есть, те подкармливают. Только на всех не наберешься, а нам в деревню опасно нос совать.
– Много багадов, как твой, сейчас в Бялой Гуре?
Хожиста отставил пустую стопку.
– За питье благодарствуйте. А сколько багадов есть, того я не знаю, мы друг перед другом отчета не держим.
– Не юли, – оборвал Стефан, снова глядя ему в глаза. – Говори, что знаешь.
Мужик заморгал. И сказал с явной неохотой, как Янек в допросной:
– Я Лешека Краснолюда багад знаю, они под Старыми Цветниками обретаются. А у Швянта – самого генерала Петара куча. Да еще говорят, Шемрок из Эйреанны своих привел. Ну это болтают – известно, Шемрок в земле давно, а все ж… А дружок мой, Михалек, у самой Горы, храм охраняет – не ровен час, кто за Матушкиными сокровищами полезет… Славься Матерь!
– Славься, – машинально ответил Стефан.
Хожиста становился все разговорчивее, а он не мог прогнать неприятного чувства. Может быть, лесной брат и впрямь рассмотрел его и проникся доверием. Но не может ли быть такого, что Стефан, сам того не сознавая, воспользовался Зовом? Он запомнил все, что говорил хожиста, но рад был отправить того к управляющему за продовольствием.
Едва ли час прошел с тех пор, как Ханас, привесив к седлу набитые сумки, исчез в ночи, а во двор уже въезжали, нарочито бренча оружием, конные в остландской форме. Хмурый пан Райнис вновь появился в гостиной.
– Господа в красном, – проговорил он, поджимая губы, – со мной разговаривать не изволили, а желают говорить с его светлостью.
Выходит, знают, что хозяин вернулся…
– Что же за надоедливые господа. – Стефан встал, одернул халат и проследовал за управляющим на крыльцо. Горели факелы, в отблесках светились золотом пуговицы на мундирах, и щеки у всех были неправдоподобно алыми, в цвет форме. Они сняли шапки при виде Стефана, но только начальник спешился из уважения к титулу.
– Светлый князь, – сказал он, – мы поймали преступника на вашей земле.
Стефан не успел пожалеть незадачливого хожисту; остландец вытолкнул перед ним Зденека, пешего и со связанными руками. Он дышал загнанно, всей грудью; видно, заставили бежать за лошадью.
– Преступника? Это один из моих людей. И кстати, где его конь?
Зденек перебрал ногами, тяжело сглотнул слюну. Он не смотрел ни на Стефана, ни на гардов, косился куда-то влево.
– Мы разоружили его. И забрали коня. По приказу его превосходительства льетенанта так надлежит поступать с любым, кто после захода солнца разъезжает с оружием, не имея на то особого разрешения. Время, прошу позволения, неспокойное.
Стефан с нарочитым вздохом спустился на несколько ступеней.