– Олег, твоя начальница считает, что убийство совершил кто-то из конкурентов, но отказывается назвать, кто именно на это способен. Может, ты подсобишь?
– Так ведь дело-то не благодатное. Не в адюльтере же обвиню, в убийстве, а это не шутки. Я кидаться такими заявлениями не привык. Другую школу прошел, знаешь ли.
– Полиция? Армия? – мент Воронов никогда не слышал фамилии Меркурьев и ломал голову над тем, где мог раньше служить его визави.
– Разведка. Но об этом не будем. Я тебе лучше так скажу. Все крупные бизнесмены у нас не святые и не пушистые. У всех за спиной мелкие грешки имеются, да и покрупнее тоже. Но с откровенным криминалом, однако, один Эдик Горохов связан.
– Фирма «Ганнибал», бывший мент, – в памяти Воронова всплывали какие-то обрывки воспоминаний, видимо приходящиеся на тот период его жизни, когда он не совсем адекватно воспринимал окружающую действительность[3]. – Тот, который свидетелей пытал, и его за это из органов поперли.
– Он самый, – Меркурьев согласно кивнул. – Лет семь назад два кента дали показания, что Горохов надевал на них противогаз во время допроса и шланг пережимал. Только они потом в камере повесились, и дело развалилось за отсутствием доказательств. Из органов его, конечно, убрали по-тихому, так он открыл строительную компанию и стал солидным бизнесменом. Только нутро ведь не переделаешь. Оно ведь если гнилое, так завсегда наружу гниль свою выплеснет.
– И у него был зуб на «ЭльНор»?
– Еще какой. Он ведь тоже на заказ строительства отеля пасть разевал. Да не смог прибрать кусок этот. Слишком крупным он для него оказался. Удальцова тогда всех возможных подрядчиков проверила, как рентгеном. И выбрала именно «ЭльНор». Ух, сколько мы тогда наслушались. Элеонора Александровна по моему совету два месяца с охраной ходила, потому что Эдик бесновался так, что пена изо рта летела. А потом вроде подуспокоился, но затаил. К бабке не ходи.
– Ну что ж, Олег, спасибо тебе за наводку. Теперь хоть есть что проверять. А то давно такого глухого дела не припомню.
– Не за что. Ты обращайся, если что. Я всегда подсоблю. – Меркурьев встал из-за стола, пожал Воронову руку, и они сердечно распрощались, вполне довольные друг другом.
Глава пятая
1989 год
Элла и Нора
Москва ошеломила приехавшую поступать в институт Элю Яблокову, несмотря на то что в столице она уже бывала и с сумасшедшим ее ритмом сталкивалась. Однако оказалось, что приехать с вокзала в гостиницу, чтобы оставить вещи, сопроводить маму по каким-то командировочным делам в серьезное партийное заведение, а потом пообедать в ресторане, погулять по Красной площади, съесть мороженое, купленное на первом этаже ГУМа, – это одно. А готовить себе завтраки на кухне студенческой общаги, куда тебя поселили на время поступления, готовиться к экзаменам, пытаясь еще раз повторить, впечатать в память математические правила и физические законы, сливаться со спешащей в метро толпой, чувствуя всей кожей, что уже завтра ты сможешь стать ее частью, своей в этом многолюдном и многоликом городе, – совсем другое.
Эля любила Москву какой-то жадной, болезненной любовью, с которой всегда относятся к тому, чего не имеют. Она страстно мечтала о том, что будет жить здесь все пять лет учебы, а потом выйдет замуж за москвича и обязательно останется в столице насовсем, чтобы с брезгливым недоумением смотреть на приезжих, беспомощно озирающихся в метро, произносить сквозь зубы классическое «понаехали».
Мечтой покорить Москву она как-то поделилась со своей новой подружкой, с которой познакомилась перед первым экзаменом, дожидаясь очереди на сдачу и отчаянно труся. Подружку тоже звали Элеонорой, бывают же такие совпадения. Но на этом сходство между ними закончилось. Та, другая Эля, была москвичкой, носила красивую, экзотическую фамилию Фалери, мама у нее когда-то танцевала в Большом театре, сама она тоже интересовалась балетом и была прекрасна, как утренняя, только что расцветшая роза.
Хрупкая, белокурая, с большими, словно подернутыми поволокой глазами, в которых, казалось, частенько вставали слезы. Несколько месяцев назад у Эли Фалери скончался отец, которого она очень любила, и с этим, как поняла, Эля Яблокова, было связано не только огромное горе от утраты, но и некоторые трудности материального характера.
Папа – партийный бонза – обеспечивал безбедное существование семьи, и поступление Эли в институт теперь проходило в более нервной обстановке, чем могло бы. Был бы жив папа, Эле не нужно было бы мучиться с экзаменами, но сейчас ей приходилось поступать на общих основаниях.
Видимо, именно психическая нестабильность и привела к тому, что Элеонора Фалери среди всей абитуриентской толпы вычленила невзрачную, нескладную, плохо стриженную Элю Яблокову, которую и выбрала себе в наперсницы. Уж как ни далека была Эля от дворцовых интриг и партийных раскладов, но умом прекрасно понимала, что Элеоноре она не пара.
То же самое твердила и мама, которой Эля по телефону похвасталась, какая замечательная у нее подружка, как красиво и богато у нее дома и какие вкусные пирожные печет домработница Клава.
– Ой, доченька, ты бы держалась от них подальше, – встревожилась мама, выслушав дочкин рассказ. – Фалери-то большим человеком в Москве был, много я про него слышала… Не ровня они нам…
– Плохого слышала или хорошего? – поинтересовалась любопытная Эля.
– Разного, – у мамы тоже была партийная закалка, а вместе с ней и привычка держать язык за зубами. – Но большого полета человек был. Говорили, что не просто так он умер. А застрелился.
– Как застрелился? – у Эли от любопытства даже голос изменился.
– Да так. Финансовые нарушения там какие-то вскрылись, вот он испугался тюрьмы да позора и покончил с собой. Не сближайся ты с этой семьей. И домой к ним не ходи. Не дело это.
– Да ну, глупости какие, – искренне возмутилась Эля. – Вот ты же, мама, столько лет коммунисткой была, как ты можешь такое мне советовать. У моей подружки горе. Если правда то, что ты говоришь, то оно еще более горькое, чем просто смерть любимого человека. Как же я ее брошу? Нехорошо это. Подло.
– Так-то это так, – стушевалась мама, которую вроде как поймали на трусости. – Ты, доченька, уже взрослая. Ты делай, как сама считаешь нужным. Но береги себя. Не лезь никуда особо, чтобы неприятностей не было. Эти Фалери сейчас как прокаженные.
– А мне наплевать, – заявила Эля. – Элеонора – моя подруга, у меня, кроме нее, в Москве никого нет. Так что дружить я с ней буду.
О разговоре с мамой она подруге не рассказала, чтобы не травмировать ее. Не надо было Фалери знать, что Яблокова в курсе ее семейной тайны. Ведь и сдружилась-то она с ней во многом потому, что Эля Яблокова никого в Москве не знала, а потому не могла знать о случившемся в семье Фалери скандале. А вот своей мечтой покорить Москву, стать в этом городе своей она с подругой поделилась.
– Это провинциализм, – безапелляционно сказала красавица Элеонора. – Его надо выжигать из себя каленым железом. Если ты, конечно, хочешь чего-то добиться в жизни.
– В смысле?
– Стремление закрепиться в Москве, врасти в нее корнями – мечта любого провинциала. И то, что он делится ею с каждым встречным, – выдает провинциальное происхождение с головой. Сразу видно, что ты из Урюпинска.
Последнее прозвучало с легкой насмешкой в голосе, потому что многочисленных анекдотов про Урюпинск ходило по стране немало. А Эля Яблокова была именно из-под Урюпинска, чем новая подружка подкалывала ее постоянно. Вот и сейчас Эля отчаянно и густо покраснела. Была у нее такая особенность. В минуты сильного волнения, связанного с чувством стыда или неловкости, красная горячая волна заливала ее с головы до ног.
Эля Яблокова вообще была румяной, аристократической бледности Эли Фалери у нее не было и в помине, но, когда она краснела, пунцовым жаром заливало не только щеки, но и нос, подбородок и даже лоб, а по шее шли некрасивые пятна с неровными краями. От привычки краснеть Эля не могла избавиться, как ни старалась. И каждый раз волновалась еще больше, понимая, что над ней все смеются.
– Запомни, дорогая, – Эля Фалери смотрела на подругу без всякой жалости и качала совершенной ножкой, затянутой в гладкий, без единой морщинки, черный капрон. Этим шиком, с которым московская подружка носила колготки, Эля Яблокова тоже восхищалась, поскольку вокруг ее тощих ног колготки все время перекручивались, а еще сползали. – Ты должна всегда выглядеть уверенной в себе. Не важно, как ты себя в этот момент чувствуешь, важно, как ты выглядишь. Жизнь – это сцена, и выходить на нее стоит только с выученной назубок партией. Меня так мама учила.
– Партией? – Эля Яблокова смотрела на подругу непонимающе. – Какой партией? Коммунистической?
– Балда. Балетной партией. В балете так называют роль.
– А-а-а. – Эля снова пошла красными пятнами, которые к тому же отчаянно зачесались. Никак у нее не получалось поддерживать беседу, не выставляя себя неотесанной деревенщиной. И про балетную партию она, разумеется, слышала. Просто сейчас не соотнесла это слово со сказанным подругой.
– Тебя будут воспринимать всерьез только тогда, когда ты будешь держать свои комплексы под уздой, а не выставлять их напоказ. Стремление уложить Москву у своих ног – комплекс провинциала. Поэтому никому никогда больше про это не говори. Ты живешь здесь, и это само собой разумеющееся. Ты, если захочешь, будешь жить здесь всегда. А не захочешь, поедешь в Питер, или в Минск, или в Тбилиси. Все всегда в твоей жизни будет так, как ты захочешь. В это нужно верить. Всегда. Понятно тебе?
Эле Яблоковой было не совсем понятно. Ну как она останется в Москве, если, к примеру, не поступит в институт? И как она может быть уверена в своем будущем, если она в нем не уверена? К примеру, вдруг заболеет бабушка и Эле придется вернуться домой, чтобы за ней ухаживать? И как она вдруг поедет в Тбилиси, где у нее никого нет?