То, что Элка отправится в Москву, немного путало карты. В планах Норы по физическому устранению соперницы поездка в столицу не значилась, но, к счастью, Элла задержалась в Первопрестольной ненадолго и снова вернулась домой, на место своей скорой гибели. Нора проверила, выполняется ли данное ею поручение, и удостоверилась, что все идет как по маслу.
Человек, осуществляющий ее просьбу, следовал всем рекомендациям истово и все делал так, как надо. Можно было не сомневаться в том, что бесславный конец ждет проклятую Эллу уже очень скоро. В худшем случае это будет инвалидность, а если повезет, то и смерть. Повезет, разумеется, ей, Норе.
Она рассеянно улыбнулась своему отражению в зеркале, которое тут же улыбнулось ей в ответ. Любили они друг друга со своим отражением, что тут скажешь. И в последнее время им везло. Все складывалось как нельзя лучше, и Нора все чаще думала о том, что ссора с Эллой и разлад с мужем, которые сначала рассматривались ею как крушение жизни и огромное несчастье, на самом деле были очень даже на руку. Вот уж точно, человек предполагает, а бог располагает.
Она довольно потянулась, как кошка, наевшаяся сметаны, и искоса снова кинула взгляд в зеркало. Нет, несомненно, новый способ держать себя в тонусе ей к лицу. Глаза блестят молодо, задорно. И даже темные круги – последствия ее нового образа жизни – ничуть ее не портят, лишь придают некоторую загадочность и легкую томность.
Эх, если бы можно было плюнуть на работу, поехать в Москву, а еще лучше в Париж или в Вену, побродить по осенним европейским улицам, разглядывая свое отражение в витринах дорогих магазинов, посидеть в маленьких уютных кафе, где пахнет настоящим кофе и выпечкой, посмотреть, как лениво течет вода в Сене или в Вене, притоке могучего Дуная, как плывут по ней желтые листья, шевелящиеся от речной ряби, как низко летают чайки, высматривающие добычу, как целуется молодежь на набережной. Веселая, небрежно одетая, растрепанная и счастливая молодежь, еще не знающая, что уготовила жизнь, и уверенная, что впереди ждет только хорошее. Когда Нора была маленькой девочкой и наивной девушкой, она тоже так считала. И перестала, только повзрослев.
Она перевела взгляд с зеркала на оконное стекло и легонько вздохнула. За ним стояли реалии ее сегодняшней жизни. Мокрая улица, покрытая серым рваным покрывалом, из которого мелкими перьями сыплется колкая морось осеннего дождя, унылого и беспросветного, как старость. И отчего осень в их городе всегда выглядит так уныло?
Нет, не уехать сейчас ни в Париж, ни в Вену, ни даже в Москву. Во-первых, потому, что она должна доделать ту работу, которую добровольно взвалила на себя. Она не может ее не выполнить, потому что на кон поставлено все. А во-вторых, не может она сейчас позволить себе никакие увеселительные поездки. Прогулки по набережной, круассаны и ароматный кофе по-венски остались в прошлой жизни, а в нынешней у нее на них просто нет денег.
Нора непроизвольно сжала руки в кулаки. Много лет она работала как проклятая, чтобы иметь возможность не думать о деньгах. Она старалась, чтобы они просто были. Были всегда. И их хватало на приличное жилье, машину, обучение дочери, еду в самых дорогих ресторанах, возможность улететь в английские туманы, или французские лавандовые поля, или в Венскую оперу в любой момент, как только возникнет желание. Конечно, бывали времена, когда она жила иначе и считала каждую копейку, но они же кончились, кончились, канули в прошлое, и как же тяжело, что сейчас она снова вынуждена жестко экономить. Гораздо тяжелее, чем было раньше, когда она еще не привыкла к роскоши и жизни на широкую ногу.
Надежда на то, что скоро все устаканится, образуется, вернется, горела в ней ярким неукротимым огнем, тем самым, который, отражаясь в ее глазах, вызывал страх окружающих. Да-да, она видела, что знакомые ее сторонятся. Да что там знакомые! Даже дочь, ее родная дочь свела общение с матерью к самому минимуму. Их телефонные разговоры и то становились все короче. «Как дела? – Нормально». Вот и все. Нора лениво подумала о том, что ей интересно, как девчонка сейчас ведет себя с отцом. «Надо будет спросить, когда она позвонит в следующий раз», – решила она и тут же забыла об этом, вернувшись мыслями к своей главной задаче – единовластному владению «ЭльНором» и уничтожению ненавистной Эллы.
Как всегда в минуты особенной ненависти к чему-либо, у нее заболела голова. Тяжело, надсадно, охватывая всю голову сдавливающим виски и затылок обручем, от которого не было спасения. Таблетки от этой боли не помогали, лишь приглушали ее, загоняли в далекие уголки мозга, откуда она скалилась, рычала, шипела, готовая в любой момент выскочить обратно, чтобы наброситься на Нору, впиться в нежную мозговую мякоть и терзать-терзать-терзать без надежды на спасение.
С детства повелось, что головная боль, накидываясь на Нору, обязательно приводила за собой тошноту и разноцветные круги, мелькающие перед глазами. Она отвела глаза от окна, причем движение далось ей с трудом, сглотнула тугой ком, поднимающийся из желудка, воровато посмотрела на дверь кабинета, не войдет ли кто, и вытащила из запирающегося на ключ ящика стола маленькую бутылочку. Почему-то содержимое бутылочки с головной болью умело договариваться на ура.
Через пару минут приятная теплота разлилась по телу, напряженные плечи опустились, руки теперь лежали на подлокотниках кресла расслабленно и спокойно, боль отпустила, загнав в клетку и тошноту. Нора подышала открытым ртом и засунула за щеку мятную жвачку. Еще не хватало слухов. Хотя скоро ей будет совершенно все равно, кто и что про нее говорит. Она рассеянно полистала лежащий на столе перекидной календарь, чтобы проверить, сколько еще осталось ждать. По ее расчетам выходило, что недолго, недели две, максимум месяц.
Удовлетворенно улыбнувшись и подавив желание сделать еще глоток из припрятанной бутылки, она решительно выкинула из головы все мысли, не относящиеся к работе, и открыла папку с принесенными ей документами. В конце концов, от ее сегодняшнего усердия зависит светлое завтра. И для нее, и для ее нового любовника, к которому она теперь привязана намертво. Так крепко, что не вырвать с корнем.
Наши дни
Дмитрий Воронов
Поиски Степана Ушакова, живого или мертвого, ни к чему не привели. Молодой главный инженер «ЭльНора» как сквозь землю провалился. Дома, в съемной однокомнатной квартире, он не появлялся, на работу не приходил. Двоюродная сестра Степана, благодаря которой он и приехал в город на Волге из родной Архангельской глубинки, не видела его уже около двух недель. По ее словам, в последний раз брат звонил ей накануне своего исчезновения. Держался как всегда. Встревожен ничем не был. Своими планами куда-то уехать не делился.
По просьбе следователя сестра позвонила на родину Ушакова, стараясь не проболтаться, что парень пропал, поговорила с его мамой и братом. Те были спокойны, передавали Степе привет.
– Что-то не звонит несколько дней, – сказала старшая Ушакова, впрочем, без особого волнения в голосе. – Да я ведь понимаю. Новая работа у него. Это же ответственность какая. Шутка ли – главный инженер. Я его и не тревожу. Освободится от дел, сам позвонит.
– Может, врут, – задумчиво сказал Дмитрий Воронов, когда следователь рассказал ему про звонок в Архангельскую область. – Может, он у них там на печке сидит, а они его отчего-то покрывают. Разве ж такое бывает, парень неделю матери не звонил, а она не волнуется.
– Ты еще скажи, что он сбежал и на печку к матери под юбку спрятался, потому что Антона Попова отчего-то убил, – устало сказал следователь, которому фортели, выкидываемые судьбой по данному уголовному делу, уже порядком надоели. – А что, Димка, а вдруг все так и было, а?
– Ты этого Ушакова видел? – сердито спросил Дмитрий. – Щенок он вислоухий, а не убийца. Нет, причина его исчезновения в том, что он видел что-то, опасное для убийцы. И наша задача – понять, что именно.
Воронов чувствовал себя виновным в исчезновении Степана. Если бы он только тогда выслушал парня. Тот, конечно, мялся и не говорил ничего конкретного, но на то Воронов и опер, чтобы почувствовать в обрывках информации нечто важное, зацепить кончик ниточки, размотать клубок, вытащить из Ушакова все, что тот то ли не мог, то ли стеснялся сказать.
Он знал, что до конца своих дней не сможет простить себе смерть несчастного парня, и утешало его только то, что труп Ушакова пока не был найден. Может, правда уехал, испугавшись неведомого убийцу?
Освободившись от ежедневной рутины, Дмитрий приходил домой, ложился на кровать, отворачивался лицом к стене и снова и снова прокручивал в голове разговор с Ушаковым. Что именно тот пытался тогда ему сказать? И может ли эта информация как-то помочь в его поисках?
Лелька к мужу не приставала. Понимала, что он занят расследованием сложного дела, и не обижалась. Она вообще была понимающей, его жена. И Воронов, сильно обжегшись своим первым браком, не мог не понимать, как сильно ему повезло.
Итак, о чем рассказывал ему Степан? О том, что у его отца были два армейских друга. Один из них погиб в Афганистане, а второй был ранен, после лечения исчез, и как Ушаков-старший ни старался, он так и не смог его найти на просторах огромного, к тому моменту уже распадающегося Советского Союза. Осталась только фотография трех друзей, на которую маленький Степан любил смотреть в детстве под отцовы рассказы об афганском братстве.
Может быть, в коридоре «ЭльНора» он встретил того самого третьего друга, которого узнал по старой фотографии? Это может быть, но почему тогда Степан сказал, что он видел человека, которого тут «вообще не может быть»? Удивился, что много лет разыскиваемый товарищ отца жил в одном городе с ним? Возможно, вполне возможно. Но что в этой информации опасного? Настолько опасного, что от Степана нужно было срочно избавиться?
Кстати, что еще совсем недавно Воронов слышал про Афган? Он напрягся, вспоминая обстоятельства