Семенов, засмеявшись, тоже выбрался из машины, обошел ее кругом и остановился перед Эллой, с огорчением разглядывающей, как жирно чмокающая грязь подбирается почти к щиколоткам.
– Горе ты мое, – ласково сказал он, подхватил Эллу под мышки и выдернул ее из глины легко, будто она была не взрослой женщиной, а маленькой девочкой. Смутное воспоминание мелькнуло у нее в голове, и Элла, открыв рот, уставилась в лицо Семенову, ища подтверждение своей внезапной догадке. – Эх ты, я так сразу тебя узнал, как только увидел. Ты только в кабинет мой зашла, и я сразу понял, что это не кто иной, как Эля Яблокова. Оттого я и знаю, что за тобой мальчишки с детства бегали, что ты практически на моих глазах выросла.
– Тося? – Элла не верила собственным ушам. – Ты – Тося. А я-то в детстве ломала голову, как тебя зовут полным именем. А оказывается, Тося – это Витольд. Так необычно.
– Витольд – лесной властелин. Именно поэтому я умыкнул тебя в лес. – Он засмеялся, обнажая красивые ровные зубы. – Хотя обещаю в следующий раз заниматься с тобой любовью в постели, долго, обстоятельно и разнообразно. Как той нашей ночью. А вообще мама назвала меня в честь польского композитора Витольда Лютославского. Отчего-то были у нее в молодости столь странные музыкальные пристрастия.
– А Анну Ивановну помню. Еще бы, лучший детский доктор в Солнечном. Как она?
– Жива-здорова. Отец тоже. После того, как он вышел в отставку, они поселились в Подмосковье. Но мама регулярно приезжает ко мне, ходит по театрам, по выставкам живописи. Обожает путешествовать по Европе. Слава богу, я могу ей это обеспечить.
– Она отдала мне твой велосипед. Тогда, в детстве, когда ты в институт поступил. Но я на нем так и не ездила. Не смогла. Он напоминал мне, что ты уехал. И я даже в сарай старалась лишний раз не заходить, чтобы его не видеть. Боже мой, Тося… Я даже представить себе не могла.
Вдруг Элла стала серьезной. Глаза ее расширились, рот приоткрылся, и она прикрыла его ладошкой, словно пытаясь сдержать рвущиеся наружу страшные слова.
– Что? Что опять случилось? – мягко спросил ее Витольд.
– Тося, я ж думала, что тебя убили.
– Почему в твою голову закралась такая странная фантазия?
– Потому что в гостинице, которую построила моя фирма, нашли труп, и полицейский, который ведет расследование, сказал, что убитого зовут Антон Попов и он приехал из Солнечного. Я решила, что Антон – это милый мальчик Тося из моего детства, но раз Тося – ты, то кого же тогда убили?
– Антона Попова убили? В вашем городе? Когда? – Семенов выглядел расстроенным.
– В последних числах августа.
– Это парнишка из Солнечного. Я его хорошо знал, потому что он тоже мечтал поступить в медицинский. И поступил. В тот самый Московский первый медицинский, где я уже учился. Ты его совсем не помнишь?
– Совсем. Странно это, я же пацанка была, все с мальчишками собак гоняла, но никого, кроме тебя, из детства не помню. Да и они на меня не смотрели.
– Очень даже смотрели. Конечно, когда я уезжал из Солнечного, ты еще совсем ребенком была. Но почему-то все равно на себя мое внимание обращала. Что-то в тебе такое было. Даже не знаю, как и объяснить, но Антошка влюбился в тебя до одури.
– Влюбился? В меня? – Элла-Эля не верила своим ушам. – Тося, а ты ничего не путаешь?
– Не путаю. Мы с ним, конечно, почти не общались. Курсы разные, компании тоже, но, возвращаясь из дома, он всегда со мной разговаривал, приветы передавал, а после его первого, а моего четвертого курса и приключилась с ним та самая история, которая ему всю жизнь переломала. Об этом в институте много судачили.
– Какая история?
– Эля, ты и впрямь не знаешь, что Попов из-за тебя подрался и в тюрьму загремел?
– Ка-кую тюрьму, – Элла даже заикаться начала от удивления.
– О господи, неужто мама тебе ничего не рассказывала? Про это весь поселок гудел. Хотя, может быть, твое имя и не упоминали особо, чего председательше сельсовета нервы трепать. В общем, Антон из-за тебя подрался со своим другом, Васькой Лукьяновым. Дурной парень был, гнилой. Ну до ножей у них дошло. Антон Ваську ранил, в тюрьму сел. Вот такая история.
– Господи, ужас какой, – Элла поежилась. – Я действительно ничего не знала, Тося. Я же, как по распределению уехала, в Солнечный больше и не приезжала. Как бабушка умерла, так меня совсем домой не тянуло. Больно слишком было. А потом, когда бизнес пошел, я маме квартиру в Москве купила, перевезла ее в столицу, к себе поближе. А что с Антоном дальше было?
– Из института его, естественно, выперли, а дальше я не знаю. Моя дорога в одну сторону пошла, его – в другую. Не пересекались мы с ним больше. На встречу выпускников я как-то раз съездил в Солнечный, про Антона спрашивал, рассказали мне, что он вышел из тюрьмы и домой вернулся, а Лукьянов в Афгане погиб. Вот, собственно, и все.
– Погоди, Тося, а в бассейне нового отеля Попов как оказался? Почему он из Солнечного приехал через столько лет?
– Это я не знаю, Эля. – Он снова ласково посмотрел на нее и обнял за плечи. – Залезай в машину, ты же замерзла совсем, с мокрыми-то ногами. А зачем он приехал и почему погиб, это полиция разберется, наверное. Хотя все это мне не нравится.
– Почему? – Элла вдруг встревожилась.
– Потому что вокруг тебя происходит что-то нехорошее, и я за тебя боюсь. Хорошо, что я приехал. Буду рядом на всякий случай, пока со всем не разберусь.
– Ты? Разберешься? – Элла звонко расхохоталась, ее голос разнесся гулким эхом по всему парку, словно белка запрыгала с дерева на дерево. – Тося, ты же врач. Как я понимаю, хороший врач. Я очень благодарна Сергею, что он направил меня именно к тебе, иначе бы мы не встретились. Но ты же не следователь. Не детектив.
– Следователям и детективам все равно, что с тобой может случиться, а мне – нет, – решительно заявил Семенов, садясь за руль и заводя машину. – Поэтому я убежден, что в качестве самого пристрастного дознавателя придусь как нельзя кстати. Поняла, Эля Яблокова?
– А я уже и не помню, что меня когда-то так звали, – тихо сказала Элла и вдруг заплакала. – Я так привыкла быть Эллой, хотя мне никогда не нравилось это имя.
– Зачем же ты на него соглашалась, если оно тебе не нравилось?
Элла задумалась, пытаясь вспомнить ощущения, испытываемые в теперь уже казавшейся крайне далекой молодости.
– Сама не знаю, – ответила она, слизывая слезы с губ. – Я была тогда такой неуверенной в себе провинциальной девочкой. А моя новая подружка Нора Фалери – настоящей москвичкой, стильной, современной, красивой. Я, как зачарованная, слушала ее рассказы. Мама – балерина Большого театра. И это в то время, как моя мама по улицам Солнечного в резиновых сапогах ходила практически круглый год, лишь в самые сильные морозы меняя их на валенки. Отец – крупный номенклатурный работник, по заграницам ездил, а потом с собой покончил. Я Нору и жалела, и равнялась на нее во всем. Мне так хотелось до нее дотянуться, ну хоть капельку стать такой же, как она.
– Дурочка, – Витольд нагнулся и губами собрал слезы с ее губ и щек, – какая же ты у меня дурочка.
Элла поцеловала его. Горячо, открыто, доверчиво, как целуются только в юности. И как же так вышло, что ни у кого не встречала она таких мягких и таких сладких губ.
– Скажи, а ты женат? – спросила она, руководствуясь непостижимой для мужчин женской логикой.
– Нет, не женат, – помолчав, ответил он.
– Развелся? – догадалась она. – Ты знаешь, а я тоже рассталась с мужем. Мне казалось, что мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день, а он бросил меня сразу же, как только у меня начались первые по-настоящему крупные неприятности. Я расстраивалась, дурища, а сейчас думаю, какое счастье, что это произошло. Мне теперь никто не помешает быть с тобой.
– И мне не помешает, – улыбнулся он. – Я не разводился, Эля. Я просто не женился. Конечно, у меня были женщины. Много женщин. Но отчего-то ни одну из них мне не захотелось познакомить с мамой, привести в свой дом, да даже просто видеть каждый день. Мама расстраивается, что я у нее до сих пор неприкаянный, утверждает, что это она, выбирая мне имя, напророчила. Мол, Витольды женятся очень поздно, потому что выбирают себе будущую жену с особой тщательностью. Зато никогда не разводятся. Так что ты учти, когда я на тебе женюсь, обратной дороги у тебя не будет.
– Да ну ее, эту обратную дорогу, – махнула рукой Элла. – Ты знаешь, я только недавно поняла, что все женщины, какие бы сильные и самостоятельные они ни были, мечтают о том, чтобы спрятаться за спину мужчины. Все разговоры об эмансипации – это дурь, блажь и сущая ерунда. Да, я умею строить дома, я все эти годы каждый день принимала решения, но если бы ты знал, как я от этого устала. Рядом со мной не было мужчины, который разглядел бы эту мою каменную усталость, снял с моих плеч ношу, которая мне не по силам, и разрешил быть слабой.
– Теперь есть. – Семенов внимательно смотрел на дорогу, но Эля видела его серьезный, немного грустный взгляд. – Теперь у тебя есть я, но ты не обольщайся, Эля. Когда ты отдохнешь, ты обязательно взвалишь на себя какую-нибудь ношу, старую или новую. Ты не сможешь иначе. У тебя такой характер. И сидеть на моей шее ты не сможешь, хотя человек я обеспеченный, даже состоятельный. Тебе будет неловко и некомфортно. Поверь мне. Ты – человек долга. Такой и останешься.
– Ой, кстати, о долге, – спохватилась Элла. – Мне же на открытие «Истории» через два часа. Черт, в салон красоты я уже не успею. Наряд нагладить тоже. Поехали в магазин, я быстренько себе какое-нибудь новое платье куплю, волосы заберу и лицо в примерочной накрашу. А то вся великосветская тусовка скажет, что я на почве неприятностей с бизнесом и ссоры с подругой и мужем страшно подурнела.
– А по-моему, ты очень красивая, – заверил ее Семенов. – Глаза блестят, губы улыбаются. Секс в машине в лесу из любой Золушки способен сделать принцессу.
– Да уж, комплименты ты делать не умеешь, – расхохоталась Элла. – Тебя спасает только то, что на мужчину, с которым ты только что занималась сексом в машине в лесу, совершенно невозможно сердиться.