Решение
Контроль за ребенком
68
— Дайте мне ваш мобильник, — повторил Леспинас.
На этот раз я без разговоров протянула ему телефон.
— Надо же, — прошипела Женнифер, — засунуть жучка в шмотки своему мужику.
Я оглянулась на нее. И сообразила, что, в отличие от Савины, Нектера или Астер, она никогда не видела Габриэля. С самого нашего приезда он никуда не ходил… только на кладбище, когда хоронили Мартена Сенфуэна… и в бассейн.
Я пояснила для всех, до кого еще не дошло:
— Габриэль не «мой мужик». Он мой сын! Ему десять лет!
Они с жалостью смотрели на меня. Заставляли меня почувствовать вину, чего я терпеть не могу. Я на секунду задержала в руке мобильник.
— Не судите меня, лейтенант. И вы, Савина, тоже. Я люблю Габриэля. Он плоть от плоти моей. Если бы не он, я давно бы спятила. Но вам не понять, что такое одной воспитывать десятилетнего ребенка. Ребенка, который родился через четыре месяца после того, как я потеряла своего первенца. На которого он совсем не похож.
Я отвернулась, чтобы не видеть их глаз. Уставилась на голую лампочку под потолком, на вздувшиеся обои, драные занавески… и вдруг замерла.
Снег за стеклами был синим!
Я сжала телефон в руке. Все, кто был в комнате, тоже замерли, глядя на двор фермы в синих отсветах, как будто само небо полиняло и окрасило снег.
Савина опомнилась первой:
— «Скорая»! Наконец-то!
Она была права. На белых экранах стен соседних домов вертелись синие круги, и во двор фермы въезжала машина «скорой помощи», а следом — пожарная. «Скорая» прибыла с подкреплением. Они не нарушили главное правило — в метель, как и через джунгли или пустыню, никогда не ехать в одиночку.
— Ждите меня! — приказал Леспинас.
Лушадьер прижалась носом к стеклу. Савина взяла безвольную руку Амандины и, немного успокоившись, бормотала, что теперь все будет хорошо. Нектер присматривал за сестрой.
На меня уже никто не обращал внимания.
Я взглянула на телефон. Одно движение — и на экране появился трекер GPS KidControl. Габриэль был красной точкой на карте. Я настолько привыкла, заглядывая в приложение из своего врачебного кабинета во время коротких перерывов, видеть эту точку всегда на месте «Шодфурской мельницы», что сейчас не сразу ее отыскала.
Красная точка мигала в трех километрах от нашего дома. Если верить карте, она была неподалеку от соседней деревни Сен-Пьер-Коламин.
Что Габи там понадобилось? Я проклинала свою беспечность. Уходя утром из дома, я приготовила завтрак, выжала сок из апельсина, достала масло из холодильника, сделала тосты, оставила на столе записку: «Хорошего тебе дня, мой домовой» — и даже не заглянула к нему, чтобы не разбудить.
Если бы я знала!
А потом все понеслось слишком быстро.
Я слышала, как Леспинас спускается по лестнице, чтобы встретить бригаду врачей. Видела, как Лушадьер размахивает руками перед окном: «Сюда, сюда!»
Снова посмотрела на красную точку. Мой сын там, в Сен-Пьер-Коламин, меньше чем в трех километрах от Фруадефона. Потом, глядя через открытую дверь комнаты Амандины, прикинула расстояние до двери комнаты Тома, тоже открытой.
И за долю секунды приняла решение.
Полицейские были предупреждены. Но они не сумели защитить Тома, как раньше не смогли найти Эстебана.
Я должна действовать. И на этот раз в одиночку.
Сунула мобильник в карман, слыша, как Леспинас вместе с бригадой поднимается по лестнице.
Пора!
Набрав полную грудь воздуха, я рванула по узкому коридору. Последнее, что я успела увидеть, — взгляд, которым проводила меня Савина.
Неважно, только не оборачиваться!
Я вихрем ворвалась в комнату Тома. Леспинас еще и до середины лестницы не дошел. Не удержавшись, глянула на макет затонувшей деревни под кроватью. Полицейские ничего здесь не тронули. Это была застывшая навеки комната умершего ребенка, которому никогда больше здесь не играть. Я столько дней и ночей проплакала в таком же мавзолее…
Не сейчас, нельзя задерживаться, я должна думать только о Габриэле.
Матрас так и остался стоять у стены. Я попробовала выбить окно плечом, и трухлявые деревянные створки разом распахнулись. Не обращая внимания на боль, я схватила матрас, втащила на подоконник и вывалилась вместе с ним…
Я ничем не рисковала.
Моей уверенности хватило на долю секунды.
От окна комнаты Тома до навеса было всего несколько метров. Матрас и снег должны были смягчить удар.
Доля секунды — и матрас подскочил на крыше, скинул меня, зацепился за обломок балки, а я заскользила дальше, перекувырнулась и упала в сугроб рядом с курятником. Набивка из продранного матраса смешалась с кружившими в воздухе хлопьями. Никто меня не заметил. Мигалка «скорой помощи» отбрасывала флуоресцирующие синие отсветы, похожие на искусственное северное сияние.
Скорее! Я не столько проползла, сколько проплыла через рыхлый сугроб и спряталась за одним из столбов. Тронула повязку на голове, убедилась, что пластыри на месте, и бросилась через пустой двор, стараясь оставаться под прикрытием.
Перебежала через дорогу — во всяком случае, я предполагала, что это дорога. Небо так слилось со снегом, в котором вязли ноги, что казалось, будто меня окутал гигантский кокон. Источник душ был засыпан снегом. Однако красная вода еще текла, пробивая в снегу скважину, словно идущую до центра земли.
За спиной раздавались крики, но некогда было ни вслушиваться в голоса Лушадьер, Леспинаса и Нектера, ни представлять себе, как они в меня целятся, ни задумываться, будут ли меня преследовать. Я мчалась по деревне. На минуту укрылась под навесом у какого-то заброшенного дома, оглянулась, проверяя, не гонятся ли за мной. Вытащила телефон, отыскала красную точку.
Габриэль.
Приложение сразу нашло мое местоположение и показало расстояние, отделявшее меня от сына. 2800 метров.
Это же полчаса пешком. Если по прямой…
Вперед!
Я спускалась по пологому склону, не отрывая глаз от экрана. Никто, кроме меня, не знает, где Габриэль. Никто не знает, куда я направляюсь. Но знаю ли я это сама?
Двигалась я быстро. Мне стало понятно, почему Астер смогла дойти пешком до фермы, а Саломон — подняться к «Мельнице», — это проехать было трудно, а идти не так уж и сложно, мягкий снег приминался под подошвами.
2100 метров.
Уже четверть пути позади. Метель почти унялась, лишь редкие снежинки кружились в воздухе. Холодно мне не было, хотя куртка осталась на ферме. Я о ней даже не вспомнила, когда выбиралась через окно.
Повязка держалась, вот только Саломон стянул ее слишком сильно. Я чувствовала, как кровь стучит в висках, повязка давила, от этого кружилась голова. Как только я отрывала взгляд от телефона, голова кружиться переставала, но мне приходилось постоянно посматривать на экран, чтобы не сбиться с пути. Надо было купить Габриэлю мобильник, не стоило ждать, пока ему исполнится десять или когда он пойдет в школу. Я должна была доверять своему ребенку — не зашивать в подкладку куртки жучок, а дать ему телефон, как сделала бы любая нормальная мать.
1900 метров.
Но я не нормальная мать! Десять лет назад моего сына похитили, никто мне не верил, но я всегда это знала. Мобильник в этом случае не спасет, единственная надежда — трекер.
1800 метров.
Мне показалось, что снег под ногами сделался плотнее. Я в прежнем темпе продвигалась вперед, и вдруг красная точка исчезла с экрана, ее перекрыл синий прямоугольник.
Сообщение.
Ну конечно, Леспинас, Нектер и все остальные меня уже искали. Сбежав, я только ухудшила ситуацию. Внезапно дорога круче пошла под уклон, из-под снега кое-где торчали острые камни. Стараясь ступать осторожнее, я на ходу читала:
«Мадди, мне очень жаль, я правда хотел успеть вовремя, но все дороги к югу от Клермона отрезаны. Видите, я не всеми достоинствами обладаю. Мне так хотелось вам доказать, что я — человек, способный бросить все, чтобы последовать за любимой женщиной. Но не хватило пятидесяти километров».
Я невольно улыбнулась. Это так мило, Ваян, но сейчас не до того. По крайней мере, одна загадка разгадана: Ваян попросту захотел меня навестить и попал в снежную бурю. Проехал пол-Франции и застрял, не повезло.
Сообщение Ваяна исчезло, снова появилась карта с красной точкой. Жаль, Ваян — один из немногих, кому можно доверять. И Габриэлю он нужен, хотя раньше они никогда не встречались. Я сосредоточилась на карте и ускорила шаг, забыв о торчащих из-под снега камнях.
Нога соскользнула, и я кубарем покатилась по склону. Прикрывая голову, я невольно выпустила телефон. Через миг я впечаталась в большой камень. К счастью, выпавший снег смягчил удар, наверняка будут синяки, но это ерунда. Телефон, надо найти телефон… Осталось меньше двух километров.
Но, едва привстав, я тут же осела назад в полной растерянности.
Дороги впереди не было. Склон заканчивался ущельем с отвесными стенами, вроде бы метров тридцать глубиной. Через него не перебраться, тем более в такую погоду и без снаряжения. Я заглянула в пропасть. Редкие кусты цеплялись за склоны и острые пики камней, на дне под снегом бежал невидимый поток, я слышала его журчание.
Ну что за идиотка!
2800 метров, которые показал мне навигатор, — это расстояние по прямой. Я не проложила пеший маршрут, начисто забыла о том, что вокруг го́ры, что между синей точкой моего местоположения и красной, обозначающей Габриэля, могут быть ущелья, реки, кратеры… Делать нечего, надо поворачивать назад, в Фруадефон, надо выйти на дорогу… а там — полицейские.
Хотя, может, это и есть самое правильное? Довериться полицейским. Свитер промок насквозь, майка под ним тоже. Я замерзну через четверть часа. Я упустила драгоценное время, снова приняла неверное решение. Если бы я на ферме отдала свой мобильник лейтенанту Леспинасу, Габриэль, может, уже был бы в безопасности. Надо немедленно им звонить. Я должна…
Стоя на четвереньках, я лихорадочно шарила в снегу — истеричка, роющая себе яму, я скребла и царапала замерзшими пальцами.
Я раскидала почти весь снег вокруг себя, но мобильника не нашла. Самообладание оставило меня. Я была на грани отчаяния. Я сознавала, что каждая горсть снега, которую я перекидываю, может как открыть, так и засыпать мой мобильник.
Услышал ли меня какой-нибудь бог, где бы он ни был?
Я внезапно увидела темный прямоугольник.
Вне себя от радости, я счистила снег.
Спасибо, спасибо, спасибо.
Передо мной, словно бьющееся подо льдом сердце, мерцала красная точка.
69
Обратно до Фруадефона я добралась меньше чем за пять минут. Бежала по собственным следам и на этот раз была уверена, что не заблужусь, не поскользнусь. Меня подстегивал холод, гнал страх превратиться в ледяную статую, стоит только сбавить скорость.
Я пообещала себе, что позвоню полицейским, как только доберусь до деревушки. И пойду на ферму сдаваться…
2800 метров.
Красная точка не двигалась! Трекер зашит в подкладку куртки. В такую погоду Габриэль точно вышел из дома в куртке. Это только его безголовая мать выскочила, ничего не надев поверх свитера.
Я уже приближалась к первым домам Фруадефона, когда впереди засветился Источник душ. Не понимая, в чем дело, я вгляделась. Камни несколько раз высветились и погасли. Я прошла еще несколько метров и увидела стоящую у источника машину.
«Колеос» Савины!
Как только я приблизилась, она открыла дверцу:
— Садитесь!
Я медлила, хотя и подумала о том, как тепло и уютно в машине.
— Садитесь, — повторила Савина. — Я могу понять, что вы не доверяете полицейским. Но где бы ни был Габриэль, одной вам туда не добраться. Пешком. И в таком виде.
С окровавленной повязкой на голове, в задубевших свитере и джинсах я, наверное, была похожа на вылезшего из-подо льда зомби. Фары освещали белые и черные фасады домов, мельтешили редкие снежинки. Я посмотрела на Савину:
— А вы? Почему вы мне верите?
— Интуиция, как сказал бы Боколом, — не задумываясь, ответила она. — Каждый имеет право на вторую попытку, правда? И даже на третью. Ну, залезайте, поедем искать вашего Габриэля.
На этот раз я послушалась. Как только я села и машина тронулась, я поняла, что поступила правильно. Тепло окутывало, баюкало. Сколько я бы еще прошла, прежде чем рухнула без сил на снег?.. Внутри машина, по правде говоря, напоминала помойку. Судя по количеству окурков, огрызков, распотрошенных пакетов от чипсов и смятых промасленных бумажек, Савину вряд ли волновало, что я намочу салон ее «Колеоса».
— Куда едем? — спросила она, глядя на дорогу.
— Приложение показывает, что Габриэль где-то рядом с Сен-Пьер-Коламин.
С моей одежды на слой грязи на коврике уже натекла вода. Савина на секунду задумалась.
— Сен-Пьер-Коламин? Вы уверены? Там же ничего нет!
— Там есть Габриэль… Это большая деревня?
Савина резко развернулась. Маленькая оранжевая елочка, подвешенная к зеркалу заднего вида, завращалась. Машина катила по слипшемуся снегу. Савина вела уверенно, сосредоточенно.
— Дыра! Мюроль рядом с ней просто столица. Ни одного магазина, ни одной забегаловки. Там вообще ничего нет, разве только…
Савина крепче сжала руль. И замолчала.
— Разве только что?
— Только… пещеры Жонаса.
Пещеры… Жонаса?
Не могло это быть еще одним совпадением! Я всматривалась в белую дорогу. Никаких следов шин. Ни одна машина здесь не проезжала.
— Он там, Савина! — закричала я. — Точно там. Давайте туда!
Из-под колес взметнулась снежная пыль. Я вцепилась в телефон. Красная точка подмигивала почти весело.
2700 метров.
— Ну ладно! Поверю вам и на этот раз. Но я хочу, чтобы вы объяснили мне…
— Что?
— Почему вы так жестоки с Габриэлем.
Савина отлично водила, она привыкла к зимним дорогам, и ее «Колеос», казалось, был привычен к снегу и льду под колесами не хуже собачьей упряжки. Однако скорость не превышала пятнадцати километров в час. Я прикинула, что до пещер мы доберемся за четверть часа — может, чуть быстрее. С надеждой посмотрела на небо — тучи разошлись, появились робкие пастельные просветы. Что угодно, лишь бы выкинуть из головы это слово…
Жестока?
— Буду с вами откровенна, — продолжала Савина, ловко заложив крутой вираж. — Вы прикидывались разумной матерью, обвиняли Амандину в безответственности, из кожи вон лезли, стараясь… стараясь защитить Тома. И при этом ничем от нее не отличаетесь, когда речь идет о вашем сыне, о Габриэле. Отсутствие присмотра и вседозволенность. Не понимаю!
Том… Эстебан… Габриэль…
Слезы потекли у меня по щекам. Красная точка на экране телефона расплылась.
— Все вы понимаете, Савина. Начало истории вы знаете… Мне было тридцать лет, я хотела ребенка, без мужа, я была свободной женщиной. Я усыновила Эстебана, и в течение десяти лет он был единственным мужчиной в моей жизни. В жизни — да, но мои ночи принадлежали не только ему. У тела есть свои потребности, без которых обходится ум. Уверена, вы и это понимаете. Я редко, очень редко принимала вечерних гостей, уходивших прежде, чем проснется Эстебан… как любая незамужняя мать.
Еще один вираж, управляемый занос. Савине явно не требовался штурман в этом ралли.
— И вы забеременели? — догадалась Савина.
— Вот именно. И должна была принять решение — оставить ребенка или нет. Эстебану было девять. У него появились вопросы, он узнал, что приемный, откуда — понятия не имею. Я собиралась сказать ему об этом, когда ему исполнится десять лет. И тогда же он начал говорить странные вещи. В это время он поменял психотерапевта, и в нашей жизни появился доктор Ваян Кунинг.
Савина воспользовалась длинным прямым отрезком дороги, чтобы перейти на третью передачу. Теперь мы ехали со скоростью почти тридцать километров в час.
— И вы решили оставить ребенка? Начали чувствовать, что Эстебан все меньше нуждается в вас, он взрослеет, становится независимым. Вам необходим был этот малыш, чтобы снова почувствовать себя… мамой.
Тут не поспоришь, психолог из нее не хуже, чем водитель.
— Да, можно сказать и так…
— Мадди, это классический случай.
Я перевела взгляд на каплю крови, мерцавшую у меня на коленях.
— Когда Эстебан узнал, что я жду ребенка, он забрал себе в голову, что малыша я буду любить больше. Потому что это мой настоящий ребенок, в отличие от него самого.
— И снова, Мадди, классическая реакция приемного ребенка.
Здравый смысл Савины начал меня раздражать. Говорит как по писаному, точно начиталась женских сборников советов на все случаи жизни.
— Но приемный ребенок, который хочет сменить тело, чтобы его больше любили, — это случай не такой уж классический. Умереть, чтобы перевоплотиться. Что было дальше, вы знаете. Исчезновение, тело утопленника, которое мне показали в морге и которое я отказалась признать телом моего ребенка. Через четыре месяца я родила Габриэля, в Нормандии. Я… я приняла его как могла, клянусь вам, я старалась. Любила его как могла.
1600 метров. Мне показалось, что слой снега на дороге стал более тонким. Но наверняка и более коварным.
— Конечно. Какая же мать не любит своего ребенка? Но у вас наверняка мелькает мысль, что, возможно, Эстебан был бы жив и сейчас, если бы не Габриэль. И легко догадаться, что вы невольно сравниваете мальчиков.
В словах Савины была логика. В том, что я пережила, была логика. Да, Габриэль рос, и непрошеный голосок неустанно нашептывал мне: в его возрасте Эстебан уже ходил, разговаривал, катался на двухколесном велосипеде, плавал, занимался музыкой, не валялся часами на диване…
И все же я довольно резко ответила:
— Послушайте, Савина, я ни разу и абсолютно ни в чем не упрекнула Габриэля. Ни разу его не унизила, ничего подобного. Никогда не была жестокой. Знали бы вы, сколько усилий…
Я заплакала, не в силах договорить.
1100 метров.
Савина улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги.
— Мадди, ребенок всегда чувствует такие вещи. Присутствие другого ребенка, который пил из тех же чашек, спал на тех же простынях, которого обнимали те же руки… Присутствие ребенка, которого больше нет и который делал все лучше, чем он.
900 метров.
Красная точка Габриэля по-прежнему оставалась неподвижной.
— Я все это знаю… Клянусь вам, я старалась. Я старалась не навязывать Габриэлю музыку и плавание. Старалась сосредоточиться на его увлечениях. На его личности. Даже, может быть, слишком старалась. Габриэль совершенно другой. Эстебан был очень чувствительным, умным, нежным… Габриэль — полная его противоположность, он вялый, равнодушный, бесстрастный.
— И что? — Савина тоже повысила голос. — С этим сталкивается каждая семья. Среди братьев и сестер не все одинаково красивы и равно одарены, и все же родители любят всех, разве не так?
Разумеется! А она что подумала?
Савина резко повернула. Волшебное оранжевое деревце на зеркале заднего вида закачалось так, что едва не слетело. Наверное, когда-то давно оно распространяло запах персика. «Колеос» свернул на узкую — двум машинам не разъехаться — дорожку. Невозможно было догадаться, лед под снегом или асфальт, но шипованные колеса уверенно катили по склону. За следующим поворотом горизонт внезапно перекрыло странное сооружение высотой в сотню метров и в полкилометра длиной. Первое впечатление — за́мок, источенный временем за́мок, и только потом я поняла, что все наоборот — это скала, в которой люди выдолбили десятки пещер.
Пещеры Жонаса? Где спрятался Габриэль?
Я посмотрела на Савину, снова прибавившую скорость:
— Я дала Габриэлю столько же, сколько Эстебану, поверьте! Дело не в том, что Эстебан был любимчиком! Но Габриэль… как бы это сказать… легче обходится без меня. Он одиночка. Может один сидеть дома, часами играть в видеоигры, перекусить первым, что под руку подвернется в холодильнике.
— Просто-напросто современный ребенок.
Мадам Отвечу-на-любой-вопрос уже попросту бесила меня. Том тоже был современным ребенком, хотелось мне заорать, но он не сидел взаперти.
700 метров.
Красная скала появлялась и пропадала с каждой петлей дороги. Савина еле справилась с особенно крутым виражом.
— Я вернулась в девять вечера. Впервые за три года куда-то вышла. Я делаю все, что могу! Вкалываю как проклятая, вы знаете, что такое жизнь врача? Я одна воспитываю Габриэля. Я записала его в ближайшую частную школу, в Сен-Сатюрнен, чтобы он мог побыть там до и после уроков. У него нет ни одного друга в Мюроле. Даже во время каникул ему приходится повторять уроки на этих онлайн-ресурсах, чтоб им провалиться. Когда он не в школе, я несколько раз в день ему звоню. Оставляю сообщения, проверяю трекер, чтобы знать, дома ли он.
Меня трясло от ярости. Я не плохая мать! Пусть заткнется со своей моралью и молча ведет машину.
— И еще кое-что я вам скажу, Савина, раз уж вы врезали по больному месту. У нас с Габриэлем все было хорошо до тех пор, пока восемь месяцев назад я не повезла его в Сен-Жан-де-Люз, пока мы не перебрались в Мюроль, пока…
От бешенства я захлебнулась словами.
— Пока вы не забыли обо всем, кроме призрака? — подхватила Савина. — Старшего брата, умершего до рождения Габриэля и вернувшегося из преисподней, чтобы его вытеснить! Вы дошли до того, что попросили сына все бросить и уехать с вами сюда. Вы понимаете, на что обрекли своего ребенка?
Замолкнет она когда-нибудь? Не ее забота тыкать меня носом во все эти истины! Я согласна была обсуждать это только с Ваяном, он хотя бы мне не перечил. И все же я не в силах была смолчать, я стала защищаться:
— Послушайте, Савина, у меня не было выбора! Все эти совпадения на меня сами свалились, я их не подстраивала. Невероятное сходство, родимое пятно — все, вплоть до одинаковой ДНК. Вы видели результаты теста! Я поневоле оказалась втянутой в эту безумную историю! И Габриэль вместе со мной.
Савина немного сбавила скорость, когда мы проезжали деревушку из трех засыпанных снегом домов. Сбавила и тон, чтобы разрядить обстановку. Она выполнила свою задачу социальной работницы, высказала все, что хотела высказать, вскрыла нарыв. Теперь ей предстояло лечить рану.
— Как реагировал Габриэль на переезд?
Спасибо, Савина.
— Поначалу я пыталась с ним об этом поговорить. Откровенно. Это было… это было трудно. Не знаю, слушал ли он меня. Он замкнулся в молчании, в безразличии, с головой ушел в свои видеоигры.
300 метров.
Савина снова улыбнулась. На этот раз без всякой агрессии. В ее голосе звучало только сочувствие к Габриэлю:
— Безразличие — это доспехи, которыми он прикрывался. Конечно, он слушал. И можете себе представить, сколько вопросов у него должно было появиться? Старший брат, который пропал десять лет назад… и вернулся. А его, Габриэля, мама уже не замечает.
По лицу у меня текли слезы. Савина права, во всем права. К счастью, красная точка уже близко, рукой подать.
— Я была такой мерзкой… жестокой… Он должен меня ненавидеть!
100 метров.
Красная и синяя точки почти слились. Габриэль совсем рядом, в одной из пещер в этой дырявой скале, прямо перед нами.
Савина понизила передачу, сняла одну руку с руля и накрыла мою:
— Что за глупости, Мадди! Ничего подобного! Десятилетний мальчик на такое не способен. Он может только любить маму. И чем меньше вы проявляете любовь, тем больше он будет искать доказательств любви. Габриэль, конечно же, хотел вам помочь. Хотел понять, что происходит. Хотел показать вам, что он достоин любви. Чтобы вы любили его… как Эстебана.
Я промолчала.
— Мадди, вы ведь любите его так же сильно, как Эстебана?
Машина еле двигалась. Савина искала, где припарковаться между сугробами по обочинам дороги и нависшей над нами скалой из красного туфа, изрезанной, ощетинившейся, разинувшей сотни ртов, готовых проглотить заплутавших туристов.
Я вытерла слезы колючим рукавом свитера, шерсть едва успела подсохнуть. И пристально посмотрела на Савину — чтобы до того, как она затормозит, до того, как мы вылезем, до того, как побежим искать Габриэля, она поняла: на этот раз я скажу ей правду, всю правду.
— Три дня, даже три часа назад я бы ответила — нет. И если бы дьявол мне это предложил, я бы без малейших колебаний обменяла Габриэля на Эстебана. Или на Тома. Я бы пожертвовала родным сыном ради того, чтобы вернуть украденного. Не буду вам врать, я видела в Габриэле лишь занудного мальчишку, лентяя, ошибку. Да, я думала, что это была ошибка. Но… Но дайте мне руку, Савина. — Я приложила ее ладонь к своей груди. — Чувствуете, как у меня бьется сердце? Колотится так же, как десять лет назад. Как недавно на озере Павен. И на этот раз не из-за призрака, а из-за моего живого ребенка.
Савина свободной рукой резко вывернула руль и затормозила. Уже открывая дверь, я прибавила:
— Так что — да, Савина, теперь я в этом уверена. Я люблю его так же сильно!
Перед тем как рвануть ко входу в пещеры, к нескольким каменным ступеням и заснеженной ограде, я в последний раз взглянула на экран с приложением. Наши две точки, красная и синяя, теперь полностью наложились одна на другую. Я не заметила, что в уголке, на самом краю занимавшей весь экран карты, только что появилась, будто из-под земли, третья точка, зеленая.
70
Мы так спешили, что даже не пытались сориентироваться в тесных сводчатых коридорах. Не взглянув на заснеженные щиты у входа, сразу кинулись в пещеры Жонаса. Бежали наверх по лестницам, и нас опережали мои крики:
— Габриэ-э-эль!
Потолки в коридорах были не выше метра сорока, мы продвигались согнувшись, почти вслепую, пока не выходили на свет в очередном зале. Чаще всего помещения были высокими и просторными. Савина на ходу пояснила мне: семьдесят залов, пять этажей, дыра на дыре в скале, которая тысячелетиями служила то убежищем, то тюрьмой.
— Габриэ-э-эль!
Мы влетели в часовню, но даже не взглянули на стенную роспись, промчались, не задерживаясь, через самый высокий сводчатый зал, обследовали все, что только могли, но нигде не нашли признаков жизни. Габриэль был где-то здесь, однако приложение не могло указать этаж, название зала и путь в лабиринте.
— Габриэ-э-э-эль? Габриэ-э-э-эль?
Что ему здесь делать? И зачем, и каким образом он сюда попал? Сбежал из дома? Хотя почему бы и нет… После всего, что помогла мне осознать Савина…
Я гнала из головы образ Эстебана — или Тома, утонувшего в озере Павен, все эти истории с реинкарнацией. Надо оторваться от этого черного озера, поглотившего мои воспоминания, сосредоточиться и идти вперед, думая только о моем сыне.
Еще одна комната. И странное ощущение тепла. Савина ринулась к очагу с еще не остывшей золой — кто-то меньше часа назад подбрасывал хворост в огонь! Мы оглядели вырубленные в лаве розовые стены, почерневшие от дыма камни над очагом.
— Мы в пекарне, — сказала Савина. — И кто-то здесь прятался.
Свет давало лишь крохотное окошко. Чтобы в него выглянуть, я подошла вплотную и встала на цыпочки.
— Габриэ-э-э-эль!
Мой крик затерялся в ледяной декорации, но для меня вся декорация ограничилась только небом и линией горного хребта. Я уже хотела поискать точку получше — и тут услышала голос!
Далекий, слабый, но эта тонкая струйка успела влиться в мои уши, и память этот голос узнала.
Неужели я снова схожу с ума?
Это был голос не Габриэля, а Тома!
Нет! Том умер! Эстебан умер! Я не должна больше о них думать, я должна отогнать призраков, думать только о Габриэле.
Живом Габриэле!
Савина тоже подошла к окошку. И она это слышала?
Я ухватилась за край окошка обеими руками, подтянулась как могла и завопила так, что легкие едва не лопнули:
— Габриэ-э-э-э-эль!
Казалось, мой крик цеплялся за каждую трещинку в скале, пока, сдавшись, не скатился вниз.
— Здесь.
Острый край камня врезался в пальцы, но я этого не чувствовала. Сердце колотилось, щекам стало горячо, теперь не осталось ни малейших сомнений: я слышала голос Тома!
Он жив!
Значит, Леспинас, Нектер, Лушадьер и все остальные мне врали! Зачем? Что за жестокая игра? Что за чудовищный заговор?
Я повернулась к Савине. Она стояла столбом.
Я крикнула, ничего уже не понимая:
— Эстеба-а-ан!
Савина испепелила меня взглядом. Эстебан? Значит, я не усвоила ничего из того, что она пыталась мне внушить? Я должна забыть про этот призрак! Думать о Габриэле. В крайнем случае — о Томе…
Я отвела глаза. Извини, Савина, но это ты ничего не поняла. Если жив Том, жив и Эстебан!
— Эстеба-а-а-ан!
Нет ответа. Ну конечно, что ж я такая тупая! Том ничего не знает о своей прежней личности, о своем прежнем имени.
— То-о-о-ом!
На этот раз он отозвался мгновенно:
— Здесь… я здесь.
Он звал на помощь так тоскливо, что сердце разрывалось. Не бойся, Эстебан, на этот раз я успела вовремя.
Голос доносился справа, в этом я была уверена. Мальчик, несомненно, был заперт в одной из комнат чуть подальше. Я, не раздумывая, мигом забыв про Савину, бросилась в ближайший коридор. Он оказался еще более тесным, я то и дело рисковала разбить голову, свитер цеплялся за шершавые стены.
— Держись, я иду…
Стоп!
Я проклинала свою невезучесть. Не тот коридор! Этот вел прямиком к отверстию, за которым была отвесная стена. Оставалось только повернуть назад и пробираться по другому коридору. Если кричать и прислушиваться, я непременно его найду. Я на секунду остановилась и выглянула наружу, прежде чем снова нырнуть в тоннель, и попыталась сориентироваться среди всех этих дыр в скале. Я насчитала десятка три, верхние метрах в десяти надо мной, нижние почти засыпаны снегом. На пустой парковке стояла машина Савины — единственный признак жизни в этом безлюдном пейзаже, если не считать следов колес, похожих на рельсы призрачного поезда.
Я рассеянно проследила за ними взглядом, потеряла, снова нашла, и…
Как будто перевели стрелку!
Я знала, что это невозможно, там могло быть только два рельса. Но, всмотревшись в огромную белоснежную парковку, я увидела то, чего поначалу не заметила. Следы шин «Колеоса» Савины пересекали другой след.
У меня перехватило горло.
Если следы еще видны, значит, машина проехала здесь совсем недавно. Машина, отпечатки протекторов которой так легко узнать.
У меня в голове все перевернулось. Теперь я знала, кто это чудовище. Кто похитил Эстебана, кто похитил Тома, кто все эти годы старался довести меня до помешательства. Я должна была бежать. Скорее. А до того надо их предупредить, но я уже не понимала, кого окликнуть, чье имя кричать — Том? Эстебан? Габриэль? Нужно выбрать, быстро решить, кого в первую очередь, прежде чем…
Я его услышала! Голос летел по коридору, как огонь по бикфордову шнуру, — единственное, такое обжигающее слово:
— Мама!
Я повернулась и протянула к нему руки.
Камень обрушился мне на голову.
71
Ферма гудела словно улей. Четверо медиков «скорой помощи», пятеро пожарных и трое полицейских сновали взад и вперед, вверх и вниз, входили, выходили, поднимались, спускались, хлопали дверьми, топали, натаскали в дом снег и грязь, шумели, устроили еще больший бардак в дополнение к тому, что уже здесь был.
— Где ваша подруга? — раздраженно спросил топтавшийся у камина лейтенант.
Нектер замер перед приколотым к стене листком с текстом «Txoria txori», как будто мог понять баскские слова. Если бы я подрезал ей крылья. Она бы не улетела.
— Патюрен, я жду ответа, — обозлился Леспинас. — Где Савина?
Секретарь мэрии наконец повернулся к нему и огрызнулся:
— Мне-то откуда знать?
Лейтенант внезапно грохнул кулаком по стенке камина. На груду сваленных в очаге книг и журналов обрушились снег и сажа.
— Черт знает что! Куда-то сбежали две женщины и ребенок. И ни малейшего понятия, где они могут быть. Я даже не знаю, вместе ли они сейчас.
— Лейтенант!
Перед ним стояли трое мужчин и женщина из «скорой помощи», женщина его и окликнула.
— Амандина Фонтен проснулась. Мы ей второй раз вкололи налоксон. Кризис миновал, она хорошо себя чувствует.
Они стояли в ряд, как супергерои, позирующие для плаката в метро. Профессиональное оборудование, униформа, флуоресцирующие пояса, воротники и манжеты.
— Я могу с ней поговорить? — спросил Леспинас.
— Если это действительно необходимо — да. Только недолго, — ответил главный.
Леспинас бросился к лестнице.
— Лейтенант, я хотел бы вместе с вами опрашивать Амандину.
Нектер тоже отреагировал на удивление быстро. Он стоял перед лестницей, загораживая путь наверх.
— Прошу вас, — не отступал он. — Я профессионал, порядок знаю, я неделю расследовал это дело и лучше вас понимаю эту безумную историю.
Леспинасу некогда было с ним препираться.
— Ладно, договорились, побеседуем с ней вдвоем.
Он поставил ногу на ступеньку, но на этот раз его остановила Астер.
Леспинас потерял терпение.
— Уж извините, мест больше нет!
Бросил взгляд на капрала Лушадьер, и та встала навытяжку на верхней площадке.
— Женнифер, присмотрите за ведьмой, третья беглянка мне точно ни к чему.
Астер, звеня браслетами, положила руку на запястье жандарма:
— Не беспокойтесь, я всего лишь хочу дать вам совет. Пожалуйста, не говорите Амандине, что Том погиб.
Такой просьбы Леспинас не ожидал.
— Почему?
— Ей нужна передышка. Всего на несколько часов. Два таких удара подряд… Доверьтесь моей интуиции.
Косматые брови полицейского сдвинулись, он не мог отвести глаз от завораживающего покачивания медного уналоме.
Интуиция Патюренов…
— Если мой брат напрочь ее лишен, так это потому, что при рождении я всю забрала себе, — пояснила Астер. — Дайте Амандине шанс.
— Шанс?
— Шанс понять! Кто? Каким образом? Почему? Пока у вас нет ответов, не надо терзать ее догадками.
Лейтенант кивнул — хорошо, он учтет это, задавая вопросы. Астер улыбнулась, шепнула «спасибо», потом обняла брата и долго не отпускала.
Амандина казалась фарфоровой принцессой, позабытой в кукольной кровати. Принцессой, которая слишком долго спала и проснулась недовольная, разбуженная не поцелуем прекрасного принца, а шумными пожарными.
— Амандина, на вас сегодня ночью напали. Вам ввели опиоид — вероятно, пытались убить. Вы видели кого-нибудь?
Амандина сидела в постели, за спиной подушка, вышитые на наволочке цветы гармонично сочетались с вязанными крючком белыми лепестками на ее ночной рубашке. Длинные пряди волос лежали на плечах наподобие тонких бретелек.
— Нет… Я спала. — Амандина подалась вперед: — Где Том?
Сказать ей или нет?
Взгляд Нектера давил на Леспинаса еще больше слов Астер.
— У нас есть к вам еще вопросы, мадам Фонтен.
— Где… Где Том?
Амандина повернулась к Нектеру. Она и впрямь казалась фарфоровой. Взмахнет ресницами — и растрескается. Тем не менее она нашла в себе силы потребовать:
— Я хочу поговорить с Астер!
Лейтенант голосом доброго монаха — брат Леспинас! — ответил:
— Это невозможно.
— Тогда с Савиной.
— Она… Ее сейчас здесь нет. А почему вы не хотите говорить ни с кем другим?
— Им я доверяю. Я доверяю Астер и еще больше доверяю Савине. А вам — нет.
Леспинас стерпел. Как всякий полицейский, он привык защищать людей, не ожидая благодарности.
— Мадам Фонтен, сегодня утром мы нашли у Тома под кроватью макет деревни. Макет странной затонувшей деревни. Вы знали о нем?
— Нет.
— Вы помните, когда в последний раз заглядывали к нему под кровать?
— Нет. Несколько лет назад, наверное. Это его комната, его мир, я в него не лезу.
Жандарм старался оставаться спокойным.
— Понимаю. Том когда-нибудь в вашем присутствии упоминал о затонувшей деревне, о переселении душ, о реинкарнации?
— НЕТ!
Амандина побледнела еще сильнее, ее лицо было почти прозрачным, еще немного — и она станет невидимой. Но голос ее окреп:
— Почему вы об этом спрашиваете? Где Том?
Леспинас молчал в нерешительности. Проще было бы все ей рассказать, но выдержит ли она удар?
Нектер заговорил раньше, чем лейтенант на что-то решился:
— Послушай, Амандина, у нас проблема с Мадди Либери. Я знаю, что ты несколько раз с ней поспорила. Помнишь, она говорила про совпадения, про сходство между ее сыном и Томом. Если ты не против, давай вернемся к этому…
— Опять эта чушь! — задыхаясь, выкрикнула Амандина. — Жонас ей все объяснил! Все!
— Тогда повтори нам, что он ей объяснил, — терпеливо попросил Нектер. — Жонас, скорее всего, что-то понял, из-за этого и был убит. Понял что-то такое, что и мы должны понять.
Довод подействовал. Амандина стихла.
— Спрашивай, — пробормотала она.
Нектер сосредоточился и заговорил:
— Начнем с первого совпадения. Шорты цвета индиго. Тебе может показаться странным, но именно это меня больше всего занимает. Наверное, дело в том, что здесь нет ничего сверхъестественного. Все остальное — сходство, родимые пятна, общие увлечения, страхи и даже ДНК — можно объяснить только магией, колдовством… Но эти синие шорты? У Эстебана Либери были такие же, это записано в протоколе у полицейского, который расследовал дело. Прости, Амандина, но я не могу поверить, что Том совершенно случайно оказался в таких же шортах полгода назад на том же пляже в тот самый день, когда по нему прогуливалась Мадди Либери.
Казалось, Амандина повторяет заученный ответ:
— Кит — это из-за Жонаса. Кажется, какая-то библейская история.
Нектер встретился глазами с Леспинасом. Ответ Амандины ничего не прояснял, ведь Эстебан носил такие же шорты десять лет назад, когда Жонасу не было и двадцати, а Том еще не родился.
— Так что, это Жонас купил их Тому? — тихо спросил Нектер.
Амандина задумалась.
— Мне кажется, нет… Жонас никогда не покупал ему одежду.
— Кто тогда? Ты?
— Нет, я бы помнила.
— Тогда кто же? — хором спросили Леспинас и Нектер.
Амандина рылась в памяти, одновременно устраиваясь поудобнее среди подушек. Если она соскользнет, если упадет, ее фарфоровое тело разобьется.
— Мне кажется… Савина.