Мертвецкая
72
У меня явно была рассечена бровь, кровь заливала правый глаз, но я не могла ее вытереть.
Я была связана по рукам и по ногам.
Даже закричать не могла, вытолкнуть обжигавшую горло боль, выплюнуть ядовитую желчную пену.
Во рту был кляп.
Я лежала в пустой промерзшей комнате, спиной упираясь в стену из грубо обтесанной лавы. Тюремная камера из вулканических камней, полная противоположность палате с мягкой обивкой, — тюрьма, обдирающая кожу, достаточно кинуться на стенку, чтобы со всем покончить, плоть будет располосована, последние клочки жизни превратятся в лохмотья.
— Мадди, я расскажу вам одну историю. Свою историю. Думаю, вы вполне это заслужили.
Савина Ларош стояла, прислонившись к единственной части стены, обложенной кирпичом. Напротив меня.
Я не хотела слышать ее голос.
Я хотела уловить самый слабый шорох. И самый слабый крик.
Хотела услышать голос Габриэля, если он снова позовет меня.
Мама!
Где Габриэль?
Я хотела услышать голос Тома, если он снова укажет мне путь.
Здесь! Я здесь!
Я кричала молча, вопила в уме, но так оглушительно, что клетки моего мозга превращались в клетки для буйно помешанных.
Где вы?
— Мадди, я расскажу вам свою историю. Заурядную историю пропащей девушки. Избавлю вас от описания детства и отрочества, это позволило бы понять, откуда я взялась и к чему пришла, но вы умны, Мадди, вы сами обо всем догадаетесь, представите себе этот лес, в котором я росла и по которому блуждала. Обье, худший квартал Бордо. Не стану рассказывать, сколько раз я рисковала жизнью, что я предлагала первому встречному в обмен на каплю спиртного, щепотку дури, чуточку любви. Не стану вспоминать ошибки, зависимость и унижения, то, как долго я спускалась в ад… Начну с этого места — со дна отчаяния.
Мне было чуть больше двадцати. Я привязалась к мальчику, непохожему на других, красивому и здоровому. Если коротко — он был серфером, музыкантом и студентом, в Бордо он тосковал, в Биаррице веселился. Пару раз он утешался в моих объятиях между экзаменами. И в других объятиях он тоже утешался, когда сбегал с лекций на пляж в Мирамаре. Там его обнимали более загорелые и менее исколотые руки, чем мои. Я так и не решилась сказать ему, что я от него беременна. Пожалуй, я теперь и имени-то его не вспомню. Да и точно ли ребенок был от него? Это всего лишь одна из возможностей. Но поскольку уверенности у меня не было, лучше было держаться за эту возможность. Остальные в списке возможных отцов того не стоили.
Я родила одна, в байоннской клинике. Клянусь вам, Мадди, я старалась заботиться о ребенке, хотела растить его. Я купила ему мягкую игрушку — слишком большую, пустышки — слишком жесткие, подгузники, которые оказались ему велики. С каждым днем я все отчетливее понимала, что подвергаю своего ребенка опасности. В то время в газетах появилось несколько статей, где рассказывали про ассоциацию «Колыбель Аиста», во Франции в разных местах были установлены около двадцати приемников для младенцев, один из них — на улице Лассегетт в Байонне. Этот ящик давал мне шанс. Ребенку было три месяца, я думала, что без меня ему будет лучше и мне будет лучше без него.
Так я думала…
Не знаю, Мадди, можете ли вы себе представить, что чувствует мать, когда оставляет своего ребенка в ящике, задвигает его и уходит. Можете ли вы представить, до чего голова способна додуматься, когда вам надо себя защитить, выжить и двигаться дальше, не оборачиваясь.
Моя голова думала недолго, я успокоила себя самым простым способом. Когда я уходила с улицы Лассегетт, я обещала себе: я вернусь за тобой, мой маленький. Где бы ты ни был, я тебя найду!
Я искала долго, несколько лет, и нашла.
Это прозвучит странно, но то, что я бросила своего ребенка, меня спасло. Нет, не так, я не то сказала. Обещание — неотступное, жизненно важное, найти ребенка, забрать его, растить, как положено матери, — вот что меня спасло. Это произошло 29 сентября 2000 года. С того дня я не притрагивалась к наркотикам. Ни одного подонка не пригрела в своей постели. Я снова стала учиться, и оказалось, что я довольно способная, я не была блестящей ученицей, но была более упорной, чем другие. И куда более опытной! Остальные будущие социальные работницы, девочки из хороших семей, в жизни не бывали в тех кварталах, а тем более — в тех домах, где им предстояло трудиться. Мои прежние ошибки, прежние скитания превратились в топливо для моего проекта. Забрать своего ребенка! Столько выстрадав, я стала бы лучшей матерью. Я вам его не отдавала, а доверила на время.
Да, я не сразу вас нашла.
Выяснить, кому отдали моего ребенка, было несложно. Благодаря профессии я имела доступ к досье. Я сопоставила даты, имена, адреса. Детей довольно редко оставляют в ящиках. Но мне надо было подготовиться.
Я потратила почти десять лет на то, чтобы довести до ума свой проект, отшлифовать свой план.
Что бы вы ни думали о себе, Мадди, вы далеко не идеальная мать. Вы много, слишком много работаете. Эстебан был одинок. Мне было нетрудно с ним сблизиться незаметно для вас. Поначалу говорить с ним время от времени, по несколько минут, потом все чаще, потом каждое утро, когда Эстебан ходил за хлебом. Это превратилось в ритуал, он угощал меня медовым канеле, мы разговаривали, и он успевал вернуться домой до того, как вы выйдете из душа. Мы встречались и по дороге на его уроки музыки, и у бассейна. Такая женщина, как я, не привлекает внимания, зато внушает доверие. Эстебана нетрудно было приручить.
Тем более что я говорила ему правду!
Вы не были его мамой, вы его усыновили. Вы ждали ребенка, который станет по-настоящему вашим. Эстебану нравились сказки, легенды, у него, как у всех простодушных детей, было богатое воображение. Я заронила в его ум семечко и день за днем проращивала: найти затонувший мир, начать новую жизнь или хотя бы сменить тело, чтобы вы больше его любили. Только надо хранить этот секрет!
Были люди, которые оказывались в двух шагах от правды, — например, Гаспар Монтируар, его психотерапевт, но он сдулся, или этот полицейский Лазарбаль, но он ничего не смог доказать. Я была невидимкой.
Мы с Эстебаном условились, что его жизнь изменится в тот день, когда ему исполнится десять лет. Разумеется, эта история со сменой тела для меня была всего лишь метафорой, а для Эстебана — всего лишь игрой. Ни одной капли крови не должно было пролиться, никакое тело не должно было утонуть. С меня довольно было забрать моего сына, у вас остался бы ваш ребенок, и мы в расчете.
Только об одном я жалею, Мадди. Я поторопилась, была недостаточно терпелива, я думала, что приручила Эстебана, но он не был готов.
В то утро он сам подошел ко мне на пляже со своей монеткой в один евро. Разумеется, никто ничего не заметил, ведь никакая пчела поблизости не кружила, и Эстебан не пошел купаться. Он доверял мне, но когда, вместо того чтобы, как обычно по утрам, покупать канеле, я посадила его в машину, он запаниковал. Мы проехали несколько километров, и мне пришлось остановиться на обочине, чтобы попытаться его успокоить.
Я стала рассказывать его любимые истории про мир наоборот, про деревню на дне моря, но он не хотел меня слушать, в свои десять лет он прекрасно видел разницу между сказкой и реальностью. Подводный мир, реинкарнация — это все было не всерьез, он совсем не хотел умирать. Теперь он хотел вернуться домой.
Он размахивал руками, мне пришлось схватить его и прижать к себе, чтобы утихомирить. У меня не оставалось выбора, я должна была все ему открыть.
Я — его настоящая мама. Мы наконец встретились и теперь будем счастливы вместе. В конце концов он прижался ко мне, я думала, что у меня все получилось.
Я продолжала его уговаривать: «Я ничего плохого тебе не сделаю, ты меня знаешь. Если захочешь, можешь сохранить свое имя. И время от времени писать Мадди».
Он затих, я чувствовала, как его сердце бьется у моей груди, я его баюкала.
«Мы уедем с тобой вдвоем, я все продумала, уедем в страну, где ты сможешь круглый год купаться в теплом море».
Эти двадцать секунд были самыми прекрасными в моей жизни. По сути, единственными, которые на самом деле что-то значили. Двадцать секунд за целую жизнь — так вот какую цену мне надо было заплатить?
Теперь он стал моим, я в это верила. Я хотела его поцеловать, один-единственный раз. Он воспользовался этим и вывернулся. Ударил меня обеими ногами, открыл дверцу машины и побежал, не оглядываясь, босиком, прямо к скалам.
Эстебан хорошо плавал, но не умел определять расстояние и учитывать течения. Он прыгнул в океан.
Я так много думала об этом потом. И поняла. У вас, Мадди, было десять лет на то, чтобы заморочить ему голову, заставить поверить, что вы его настоящая мать. У меня было всего несколько мгновений. Мне требовалось чуть больше времени, чтобы его убедить, чтобы спасти.
Тело Эстебана выловили через двадцать девять дней.
Но вам ведь было все равно? Это был не ваш ребенок. И у вас уже был другой, свой.
А что осталось у меня?
Эспадрильи и монетка в один евро, закатившаяся под пассажирское сиденье.
Понимаете, Мадди? Я доверила вам своего ребенка, а вы все эти годы ему врали. Вы до такой степени сбили его с толку, что он от меня убежал. Вы его убили. Понимаете, вы убили его!
73
Нектер смотрел, как за грязным стеклом идет снег. Заметает деревушку Фруадефон, Источник душ, двор фермы, избороздившие следами колес все вокруг машины пожарных, медиков, жандармов, его старый «Рено»… И пустое место, где раньше стоял «Колеос».
Мне кажется… Савина.
Как только Амандина произнесла эти слова, ошеломленный Нектер вскочил. Лейтенант Леспинас мгновенно понял, что должен его сменить, и мягко повторил:
— Амандина, это очень-очень важно. Шорты с китом Тому купила Савина Ларош?
— Да… кажется.
— Кажется?
— Нет… Я… я в этом уверена.
Леспинас несколько секунд переваривал информацию. То ли готовил следующий вопрос, то ли просто взял паузу, рассчитывая, что это поможет еще что-нибудь вытянуть из Амандины.
— Савина Ларош часто вам что-нибудь дарит?
— Да. Она мне помогает, заботится о нас с Томом. Занимается тем, с чем слишком сложно справляться. Счета, квитанции — в общем, все бумаги. Когда мы остаемся без гроша, она находит выход. Ведь это и должна делать социальная работница, правда?
— Да, — согласился Леспинас. — И давно Савина Ларош… вот так вам помогает?
— Ну как… С самого начала.
Лейтенант нахмурился, хотел было поскрести в бороде, но передумал. Любой слишком резкий жест мог оборвать нить признаний.
— Не могли бы вы сказать поточнее?
— С тех пор, как она приехала в Мюроль. Тому тогда было года четыре, а может, пять.
Что? — мысленно взорвался Леспинас. — Савина Ларош не местная? Он с трудом сдержался — ему хотелось вскочить, схватить за грудки Патюрена, но он лишь тихо спросил, неспешно повернувшись к секретарю мэрии:
— Нектер, вы давно знакомы с Савиной?
Патюрен, продолжая внимательно изучать более тонкий слой снега на месте, где стоял «Колеос», ответил машинально, как будто ему впрыснули сыворотку правды:
— Лет пять или шесть. Она в Мюроле так быстро прижилась, сумела стать такой полезной, что кажется, будто всегда здесь жила. Она за несколько лет со всеми перезнакомилась и знает больше людей, чем я.
Мать вашу! Леспинас ерзал, будто сидел на кнопках. Борода чесалась. Нос зудел. Но он все же не позволял себе лишних телодвижений и спокойно, насколько мог, смотрел на Амандину. На ее фарфоровом лице читалась усталость. Скоро придут врачи. Ничего не поделаешь, он должен продолжать без нажима.
— Амандина, как бы вы обозначили отношения между Савиной Ларош и Томом?
— Как это? Что обозначила? Я не понимаю.
Амандина постепенно соскальзывала с подушек, у нее уже не было сил приподняться. Веки опускались, потом глаза приоткрывались на мгновение и снова закрывались, как у куклы, когда ее укладывают.
— Ну, можно ли сказать, что Савина Ларош для Тома немножко… — лейтенант старательно подбирал слова, — как вторая мама?
Леспинас опасался реакции Амандины, но вопрос, похоже, придал ей сил. Она даже смогла выдавить подобие улыбки.
— А, понимаю… Савина часто говорит, что из всех семей, которым она помогает, наша у нее самая любимая, потому что я стала ее первой подопечной, когда она только приехала. Как вспомню — я была такая молодая, Жонас вечно отсутствовал, не знаю, как бы я без нее справилась. Я не должна так говорить, тем более теперь, когда я повзрослела и могу сама заботиться о Томе, но мне кажется, она его воспитывала лучше, чем я… Во всяком случае, она больше им занималась.
Улыбка Амандины застыла, но глаза оставались открытыми, она всматривалась в картины прежнего счастья. И, когда Леспинас начал вставать с места, она, собравшись с силами, прошептала:
— Она все время торчала на ферме. Мой мальчик, можно сказать, почти что ее сын…
74
С кляпом во рту.
Со связанными руками.
Опутанная веревками так, что только и могла, будто червяк, извиваться на полу.
И все же я не сводила глаз с окошка, впитывала слабый свет.
Несколько проблесков — и все стало ясно.
Я знала, я всегда это знала!
Чудовище таилось в тени!
Эстебан меня не ослушался, он не хотел умереть и не стал жертвой какой-то там фобии. Эстебан хотел жить, но рядом рыскало чудовище.
Чудовище, которое его похитило.
Чудовище, которое его убило.
Я посмотрела на Савину. Морщины, растрепанные седые волосы, неуклюжее тело. Кто бы мог подумать, что за такой заурядной внешностью скрывается такое страшное существо?
Подобно снежному кому, который превращается в лавину, она скользила по склону своего безумия, ее душевная болезнь с годами усугублялась.
— Видите ли, Мадди, на самом деле в этой истории нет никаких совпадений. Ни одного! Я потеряла сына, мне всего несколько секунд было позволено его обнимать. Несколько секунд! Как вы думаете, матери этого достаточно? Можете себе вообразить этот голод, эту ломку? Представляете, на краю какой пропасти я оказалась? И не за что, не за что было уцепиться.
Поначалу я искала фотографию, любую, лишь бы она напоминала сына. Таких фотографий сотни тысяч в социальных сетях. Светясь от счастья, молодые мамочки хвастаются своими малышами — в месяц, в два месяца, в три месяца, в год, в два года, в три года… Я целыми вечерами, ночами напролет искала. На это ушли годы! Знала ли я, что мне нужно? Наверное, я поняла это, только когда нашла.
Двойника! Ребенка, который больше всех похож на него.
Его звали Том Фонтен, ему было четыре года, он сидел на деревянных санках, рядом стоял его папа. Они жили в Мюроле — деревне, о которой я даже не слышала, в Оверни, где никогда не бывала. Меня ничто не держало, и я не задумываясь — тут, Мадди, вы меня понимаете, я знаю, что хотя бы в этом вы меня понимаете, — переехала сюда.
По сути, все было просто. У меня украли сына, и я захотела другого. Но не любого, а похожего на него! До такой степени похожего, чтобы его заменить. До такой степени, чтобы я смогла поверить, будто это он. Вы, наверное, считаете меня помешанной. Но разве не то же самое делаем мы все, потеряв то, что любим? Просто стараемся вернуть утраченное. По возможности — такое же.
Позже я нашла подходящее слово для этих поисков: кастинг. Кастинг, в котором участвовали тысячи детей. Ни один кинорежиссер никогда не просмотрит столько кандидатов на роль, сколько я. Роль на всю жизнь! Видите ли, Мадди, в этом ошеломляющем сходстве нет ничего странного и ничего сверхъестественного, для каждого из нас, если хорошенько поискать, найдется похожий на нас человек. Особенно если речь идет о маленьком ребенке, из которого можно лепить что хочешь.
Все остальное просто. Мать Тома была молода, почти постоянно одинока, на нее легко было повлиять. Я внушала доверие. Самой трудной проблемой являлось родимое пятно. Я использовала те единственные выходные, когда Амандина ненадолго уехала с Жонасом к морю. С каким трудом я устроила им эту поездку. А сама осталась присматривать за Томом. Ему еще не было пяти лет. Пока он спал, я капнула на него кипящим маслом. Я кажусь вам очень жестокой? Не волнуйтесь, я его утешала, и плакал он не так уж долго. У него должно было остаться об этом лишь смутное воспоминание или вообще никакого — только эта отметина, чуть более темное пятнышко, такое же, как у Эстебана. Ангиомы у детей встречаются часто, но они изменяются, вы это знаете лучше меня. Через несколько лет их трудно отличить от следов ожога.
Эта капля, эта отметина стала его крещением. Может, на самом деле это и не более жестоко, чем окунуть новорожденного в купель. Отныне наши судьбы были связаны. Он принадлежал мне, а я принадлежала ему. С Амандиной можно было не считаться.
Дети — то, что мы из них делаем. Надо лишь немного терпения и много настойчивости. Мой сын любил музыку, любил плавать, потому Том должен был полюбить музыку и плавание.
Амандина смотрела мне в рот, никогда не оспаривала мои педагогические методы. Основам баскского языка тоже я Тома научила — дескать, это доставит удовольствие его зазнайке-отцу, который сам-то знал два-три слова.
Если честно, Мадди, я только об одном пожалела за все это время. Всего один раз мне было стыдно за себя. В то утро в его комнату влетела пчела. Он был слишком мал, не мог дотянуться ни до окна, ни до дверной ручки, он звал на помощь… Было нестерпимо больно слышать, как он кричит. Я решила выждать час, прежде чем вмешаться, но не выдержала и пошла спасать его через полчаса. Надо ли было прививать ему этот страх? Не знаю. Но я думала, что апифобия должна, как и все остальное, сработать. И Том должен был поверить в историю с реинкарнацией. Я часто, очень часто рассказывала ему про мальчика, который утонул до его рождения и был удивительно на него похож. Но это наш секрет, Том, никому нельзя говорить! Понимаете, Том не просто должен был походить на Эстебана, он должен был стать им.
Но три дня назад, когда он свалился в водопад, я уже думала, что потеряла его.
Потеряла, когда цель была так близка…
Вы, Мадди, наверное, пытаетесь понять, какую роль должны быть играть в этой истории? Я как раз к этому подошла. Так вот, Том стал моим сыном, я его полностью приручила, не пролив ни одной капли крови, всего лишь каплю масла. Мой план был совершенно безобидным.
Но я не хотела смотреть, как Том будет расти, а Амандина — взрослеть, становиться все более независимой от меня и заботливой. Как с каждым днем она будет все больше интересоваться ребенком, который скоро превратится в подростка. Рано или поздно Том от меня ускользнул бы. Его бы снова у меня украли.
И тогда у меня зародился план, безупречный план.
Одним выстрелом убить двух зайцев.
Забрать своего сына, чтобы он был только моим, и отомстить вам!
75
Амандина все реже открывала глаза, а Леспинас никак не мог решиться задать ей еще один вопрос. Он знал уже достаточно, чтобы объявить в розыск Савину Ларош, Мадди Либери и ее сына Габриэля… И вместе с тем еще меньше понимал, что произошло на ферме, в «Шодфурской мельнице» и на озере Павен. Могли ли Мадди Либери и Савина Ларош быть сообщницами? Что же касается розысков — в такую погоду все машины, кроме полноприводных, то есть практически весь автомобильный парк полиции, стояли на приколе. Пока дороги не расчистят, надеяться не на что.
— Последний вопрос, мадам Фонтен, потом я дам вам отдохнуть.
Леспинас уже слышал шаги на лестнице. Ну точно, эти, из «скорой помощи». Они дали ему пятнадцать минут, а прошло больше двадцати.
— Амандина, кто восемь месяцев назад предложил вам поехать в Сен-Жан-де-Люз?
Шаги перед дверью затихли. Нектер на удивление решительно отошел от своего наблюдательного поста у окна и приблизился к жандарму.
— Это был… — поторопил лейтенант. — Успокойте меня, это был Жонас?
Амандина встрепенулась, услышав имя Жонаса. Или, может, услышав настойчивый стук в дверь. Она грустно улыбнулась полицейскому и Нектеру:
— Жонас? Нет… Семейный отдых был не для него. Его тогда здесь и не было, гонял на мотоцикле в Пиренеях. Это Савина предложила туда поехать. Она все продумала, выбрала даты, гостиницу, даже программу развлечений. Знаете, Савина — она такая, она любит… — и вздох слетел с приоткрытых губ Амандины, — любит все планировать.
76
— План мой, Мадди, был простым. Простым и безупречным. Необходимы лишь два условия, при которых я могла спокойно жить с Томом. Во-первых, полиция должна быть уверена в его смерти, а во-вторых, в убийстве виновна другая женщина. Требовалась идеальная обвиняемая, и я недолго ее искала — разумеется, это были вы!
Это из-за вас десять лет назад у меня ничего не вышло. Эстебан знал меня лишь несколько месяцев, и наш побег был плохо подготовлен. Однако на этот раз я продумала все. Том знал меня с тех пор, как помнил себя, его не надо было долго уговаривать, он последовал бы за мной куда угодно, прекрасно обошелся бы без Амандины, а через несколько недель вообще забыл бы про нее. Что-то вроде долгих каникул: сначала мы скрывались бы в Испании, потом в Марокко, потом еще где-нибудь, в любой стране мира, под новыми именами. Когда работаешь в мэрии, не так уж трудно добыть поддельные документы.
Я была очень осторожна, Мадди, а вот вы нисколько не остерегались.
Достаточно было зайти на вашу страничку в фейсбуке, чтобы узнать о вашей жизни все. Я прочитала, что вы едете в Сен-Жан-де-Люз, и дальше все складывалось с удивительной легкостью.
Я отправила Амандину и Тома на тот же самый пляж, в тот же день. На Томе были такие же синие шорты. Мне даже не надо было там появляться. Вы тут же попались на крючок. Результат превзошел все мои ожидания — никогда бы не подумала, что вы настолько быстро все бросите ради того, чтобы приблизиться к Тому. Но даже если бы вы и не переехали, ничего бы не изменилось, поскольку я знала, что вы уже не сможете выкинуть из головы мальчишку, который так похож на Эстебана, что вы станете разузнавать о нем, а может, и выслеживать, и тогда у вас не будет другого способа себя оправдать, кроме как уцепиться за невероятную историю с переселением душ, реинкарнацией и затонувшей деревней.
Я без труда уговорила Нектера Патюрена заняться расследованием. И он усердно собирал доказательства вашего невроза и вашей виновности. Бывший полицейский, которого интуиция всякий раз уводит по неверному пути, — лучше не придумаешь.
Сама я оставалась в тени, меня никто не мог заподозрить, и упрекнуть мне себя было не в чем. Поймите, Мадди, в моем плане не было ничего плохого: никто не погибнет, ни капли крови не прольется. Просто после всех этих лет я заберу своего ребенка и сбегу с ним. И нас оставят в покое!
Неужели я хотела слишком многого? Но вы снова все поломали!
Вы напугали Тома и Амандину. Первым забеспокоился здешний полицейский Мартен Сенфуэн. Он хорошо знал Тома, они оба любили гонять на велосипеде и часто вместе катались по дороге между Мюролем и Бессом. Поначалу Мартена заинтересовало ваше странное поведение, затем, когда он узнал больше, его заинтересовали еще более странные совпадения, сходство вашего пропавшего мальчика с Томом. Я не ожидала, что он будет продвигаться так быстро, что он начнет расспрашивать Тома, что Том все ему расскажет. Он добрался до меня, назначил мне встречу в Бессе, в «Потерне», хотел со мной поговорить. Все, кто был в мэрии, это слышали, но… как ни странно, никто потом меня не заподозрил.
Я была загнана в угол. Если бы позже, после «смерти» Тома, Мартен Сенфуэн поделился бы с полицией всем, что знал, мой план провалился бы. Выбора не было, действовать надо быстро, пока он видел во мне всего лишь социальную работницу, которая рассказывает ребенку странные истории про реинкарнацию и затонувшую деревню. Ничего другого мне не оставалось, и я, когда несла чашки, добавила ему в чай дигиталин.
Устранив Сенфуэна, я думала, что больше беспокоиться не о чем, он был единственным взрослым, с кем Том мог поделиться. Но тут заявился Жонас! Как и было предусмотрено, он вас заподозрил. Надавил на Тома, чтобы тот все рассказал. Вы ведь можете себе представить, как он это проделал? Нельзя было оставлять мальчика в такой семье — хоть в этом вы со мной согласны? К счастью, Жонас был из породы людей, слишком уверенных в своей силе, он сам улаживал свои проблемы. Он позвонил мне, когда я была в мэрии вместе с Нектером. Я назначила ему встречу прямо в Шодфурской долине, бросила Нектера, который заваривал чай, отправилась туда и всего через час вернулась. В кармане у меня был нож, позаимствованный в лавке Астер, это было несложно, я часто бывала у них с Нектером. Я не могла предположить, что ваш сын, Габриэль, сделает то же самое. Два украденных ножа еще больше запутали следы.
Все шло как надо.
А вот теперь, Мадди, настал ваш черед. Вам предстояло выйти на сцену. Твердить, что все произойдет в день рождения Тома, когда ему исполнится десять, повторять это мне, Нектеру, вопить во всеуслышание. Помните наш ужин в «Супнице»? Думаю, там все запомнили ваши разговоры про подводный мир и реинкарнацию. «Кто-то похитил Эстебана. Кто-то проделает то же самое с Томом завтра… в день, когда ему исполнится десять лет».
Я плела свою паутину, Мадди, ширму, за которой я скрылась, экран, на котором должны были предстать вы, одержимая мыслью, что трагедия может повториться, что только вы способны этому помешать. Все должны были убедиться, что доктор Либери спятила. Даже вы! Я уверена, что вы так и подумали.
Все шло как надо, пришла пора поднимать занавес, все актеры были готовы надеть маски… и играть.
77
— Лейтенант, ей надо отдохнуть.
Леспинас не стал спорить. Ему не нравилось, когда его приказы обсуждали, вот и он, не обсуждая распоряжений стоявшего у двери врача, вышел из комнаты. Оставалось еще много вопросов к Амандине, но были и другие срочные дела — где-то затерялись две женщины и десятилетний ребенок, а он понятия не имел, где их искать. Кроме того, предстояло обследовать озеро и попытаться найти тело другого мальчика, утонувшего. Надо было связаться с полицейскими в Клермоне и Сен-Жан-де-Люз, перезвонить этому психотерапевту Ваяну Балику Кунингу и, может быть, еще раз поговорить с Астер Патюрен, ведьмой из Бесса. В этом деле открылось столько тайн, что он уже почти готов был ей довериться.
— Мсье, вам пора уходить.
Нектер все еще сидел у изголовья Амандины.
— Мсье, ей надо дать отдохнуть, — настаивал врач.
Вместо того чтобы встать, Нектер наклонился еще ниже, будто хотел поцеловать Амандину на прощанье. Это должно было показаться естественным и нежным, врач вполне мог подождать.
Одной рукой он слегка поддерживал лежавшую в постели женщину — так, чтобы ее не разбудить, пусть дремлет. Другая рука, которая врачу была не видна, нырнула в карман и вытащила склянку — Астер дала ее брату, когда обняла его у подножия лестницы. «Теперь твой черед, Нектер, — прошептала она. — Даже если сам в это не веришь, сделай это ради меня».
— Мсье, прошу вас.
Врач по-прежнему стоял в дверях. Нектер повернулся к нему спиной, еще теснее прижался к Амандине, поглаживая ее и стараясь, чтобы врач не видел его рук. Ногтем большого пальца подцепил пробку и поднес склянку к чуть приоткрытому рту. Красная вода пролилась по бледным губам, вытекла на подбородок. «Ну пожалуйста, — мысленно взмолился Нектер, — постарайся».
— Мсье, мне придется еще кого-нибудь позвать!
Нектер чуть сильнее прижал горлышко склянки к губам Амандины, и на этот раз она полегоньку стала сосать, как котенок-подкидыш. Несколько капель. Этого достаточно.
Нектер едва успел убрать склянку до того, как врач подошел к кровати.
— Хорошо, доктор, я ухожу.
78
В полночь, Мадди, прозвенел третий звонок. Каждому актеру предстояло сыграть свою роль. Ваша была короткой, усеченной, я это признаю. Вы на меня за это не в обиде? Не было ни единой репетиции, и представление состоялось бы лишь единожды, но все в нем было расписано до последнего слова. И я, оставаясь за кулисами, руководила постановкой.
Из актеров, бесспорно, труднее всего пришлось с Нектером. Пресловутая интуиция подсказывала ему, что вы врете, но, во-первых, Нектер приучился не доверять своей интуиции, а во-вторых, ему хотелось вам поверить. Он такой: упрется — с места не сдвинешь, но в голове флюгер, и невозможно предсказать, куда он повернется!
И тогда меня осенило, и этой блестящей мыслью я горжусь. Тест ДНК! Само собой, совпасть ДНК Тома и Эстебана не могли, только у братьев-близнецов могут быть идентичные гены. А если совпадение есть, то для картезианского ума Нектера это могло означать только одно: вы смухлевали! А значит, с самого начала пытались нами манипулировать!
Он никогда бы не заподозрил, что врали не вы, а я. И фокус был проще некуда. Я всего-навсего дала Нектеру игрушечного кита моего сына, единственную вещь, которую оставила себе на память, не сунула в ящик вместе с пустышками и упаковкой подгузников, которые были ему велики, и не выбросила — разве можно выбросить первую игрушку своего ребенка? Естественно, я подарила такого же игрушечного кита Тому — Монстро стал первым моим ему подарком, когда я приехала в Мюроль. Кит, который спал в постели Тома, и кит на его шортах, как у Эстебана.
Кстати, о шортах. Само собой, это я подсказала Эстебану выбрать те синие шорты в лавочке в Сен-Жан-де-Люз. Он попросил вас их купить, и вы купили, как покупали все и всегда.
И все же, Мадди, будь вы внимательнее, заметили бы, что одно совпадение в этой истории есть. Одно-единственное! Я случайно выбрала этого плюшевого кита, когда ждала ребенка, — взяла первую попавшуюся игрушку, на какую у меня хватило денег. Я никак не могла тогда предположить, что отца Тома будут звать Жонас, как эти пещеры… и как Иону, библейского пророка, проглоченного китом. Но даже если бы я купила медведя или зайца, наверное, нашлось бы что-то еще, да? Вы так не думаете? Никак не думаете? Вы, Мадди, наверное, хотите узнать, что было дальше? И правда, вы много пропустили… Продолжение этой пьесы можно пересказать в нескольких словах: забрать Тома и сделать так, чтобы все подумали, что его похитили вы.
Я знала, что Том пойдет со мной даже среди ночи. На этот раз я не повторила свою ошибку, не торопилась, я больше пяти лет приучала его доверять мне. Но для второй части пьесы надо было продумать более сложную мизансцену.
Прежде всего, необходимо заманить вас одну на озеро Павен. Я была уверена, что для этого достаточно макета затонувшей деревни у Тома под кроватью. Затем надо было отправить Нектера следом за вами, а самой остаться на ферме, сказав, что я присмотрю за Амандиной и вызову полицию. Как только Нектер выехал из Фруадефона, я тоже рванула к озеру Павен, через Фро, сделав крюк в три километра, но я знала, что в метель я на своей машине доберусь до озера раньше, чем Нектер с его осторожностью и на его древнем «Рено». Оставалось только подкараулить вас, Мадди, оглушить первым подвернувшимся камнем, отвезти наверх в багажнике и, оставив лежать без сознания, вызвать наконец полицию.
Когда Нектер добрался до озера, все уже было готово к началу второго действия. Он преодолевал эти десять километров еще дольше, чем я рассчитывала, около двух часов. Я надела вашу фиолетовую куртку, вашу сиреневую шапку, намотала ваш шарф и переплыла озеро на лодке в обществе магазинного манекена, какой легко купить через интернет. Манекена, одетого в куртку Тома. Оранжевую, само собой. Мой любимый цвет! Чаще всего одежду Тому покупала я и на этот раз заказала сразу две.
Лодка плыла далеко от берега, к тому же сыпал снег, так что иллюзия была полной. Нектер идеально подходил на роль, он физически неспособен был рвануть вокруг озера и перехватить меня. Времени в моем распоряжении имелось более чем достаточно. Я пристала к берегу чуть подальше, бросила в воду первый манекен с привязанным к нему тяжелым куском обсидиана, всунула кулаки в кроссовки Тома и несколько метров прошла на четвереньках, оставляя две цепочки следов, взрослых и детских. А потом стала подниматься на эту стенку для начинающих. Второй манекен, хоть и легкий — пока еще без привязанного к нему куска обсидиана, — здорово мешал, но мне он был необходим.
Дождавшись появления жандармских мигалок, а потом запыхавшегося Нектера, я начала третье и последнее действие. Я думала, что Нектер останется на берегу, однако он неожиданно полез в лодку и стал грести, чтобы отплыть подальше и разглядеть людей на площадке. Но это ничего не меняло. Он увидел, как доктор Либери наверху отпустила руку мальчика в оранжевой куртке, как тот полетел вниз, камнем пошел ко дну и больше не всплыл. Я не случайно выбрала Павен, это самое глубокое озеро Оверни, можно сказать, бездонное, и полицию не удивило бы, что тело утонувшего найти не удалось. Они все кинулись на площадку и обнаружили там вас — без сознания, с разбитой (вероятно, по собственной вине) головой. Я же, бросив там же вашу одежду, исчезла, и снег засыпал мои следы.
Как видите, Мадди, мою пьесу не так уж трудно было сыграть. Я готовила постановку годами. А чтобы она прошла с успехом, надо было использовать всего три козыря: дождаться подходящей погоды, выбрать достаточно медлительного сыщика и подсунуть свихнувшуюся преступницу.
И осталось бы лишь опустить занавес.
Я думала, что мой план безупречен.
Но вмешалась песчинка, которую я не предусмотрела.
И эта песчинка, Мадди, к сожалению, будет стоить вам жизни.
Ваш собственный сын, Габриэль.
79
— Габриэль, прости, я засыпаю.
Веки Тома отяжелели от усталости. Или всего лишь от жары?
Тепло от горящего очага в конце концов вытеснило ледяной воздух. За решеткой мертвецкой холод, если вылезти, то вмиг промерзнешь, а здесь, в глубине пещеры, было хорошо. Тому с Габриэлем, пригревшимся у очага, хотелось снять куртки и даже свитера. Они и сняли бы, если бы могли.
— Прости, — повторил Том. — У меня глаза сами закрываются.
— Отдохни, — ответил Габриэль, придвигаясь поближе. — Прислонись ко мне. Видишь, я не призрак.
Том нашел в себе силы пошутить:
— Все равно тощий как скелет! — И уронил отяжелевшую голову на плечо Габриэлю. — Я боюсь заснуть, Габи. Боюсь больше не проснуться.
— Даже думать не смей! Я подежурю первым. Буду тебя охранять.
— Толку от этого чуть, ты же связанный.
Габриэль извивался как мог, но сумел лишь чуть раздвинуть стянутые веревкой щиколотки. Руки так и остались прижатыми к туловищу. Том тоже попытался освободиться, но безуспешно.
— Подожди, я выпутаюсь, — бормотал Габриэль. — И у меня есть… нож.
Том зевнул. Язычки пламени почти лизали его щеки.
— И что потом? Даже если мы сможем развязаться, решетку не открыть, я уже пытался.
Габриэль продолжал дергать руками и ногами, но он был связан слишком крепко. Ни он, ни Том не могли дотянуться до ножа в кармане Габриэля. Мертвецкая с ее белыми стенами напоминала вырубленную в камне, всеми забытую палату в доисторической пещерной больнице.
И все же кто-то знал, что они здесь.
— А тогда, — ответил Габриэль, — нас спасет моя мама! Ты же слышал, как она тебя звала, и даже ответил ей. А я… я ее видел.
— Если бы у нее получилось, она уже была бы здесь!
Том еще теснее привалился к нему. Габриэль понимал, что это правда. Мама, наверное, тоже попалась.
— Да… Но я еще кое-что придумал.
Том зевнул. Он совсем обессилел.
— Можешь не стараться, — пробормотал он. — Я немного посплю. Сбегай в супермаркет за печеньем и разбуди меня к полднику, хорошо?
Мышцы Тома расслабились.
— Не спи! — крикнул Габриэль, толкая его плечом. — Мы в мертвецкой. Заснуть — значит умереть.
Том повалился на пол.
— Ничего страшного, Габриэль, ты дал мне выпить воды из Источника душ, и я проснусь младенцем.
Габриэль с горестным недоумением посмотрел на друга.
— Это сработает, только если я дам выпить другую половину твоей маме! А я заперт здесь.
Взглянув на расстроенное лицо Габриэля, Том собрал последние силы и сел, привалившись спиной к раскаленному боку очага.
— Габи, я пошутил. Похоже, ты еще больший псих, чем я. Ты правда веришь в эту легенду про красную воду из ада?
— Не знаю… Я совсем недавно приехал в ваши края и слушаю, что мне говорят. И еще послушал на маминой флешке, что Эстебан рассказывал своему психотерапевту… Совершенно безумные вещи.
— Знаешь, Габи, я никогда в это не верил. В затонувшую деревню, в реинкарнацию, в призраков и адскую воду. Это все сказки вроде «Гарри Поттера» или «Звездных войн». Я, как все дети, делаю вид, будто верю. В жизни не бывает эльфов, гоблинов и ведьм.
Габриэль грустно улыбнулся:
— Ведьмы есть.
— Даже их нет, Габи.
Том положил голову на ноги Габриэлю, и тот не смел пошевелиться.
— Пока я не уснул, Габи, я хотел тебе сказать…
— Что сказать?
Том силился держать глаза открытыми. Лежа он видел только белый потолок, огонь… и лицо мальчика, склонившегося над ним.
— Сказать тебе спасибо.
— Не за что…
— Спасибо за то, что поздравил меня с днем рождения. За то, что пошел за мной сюда. И что пытался меня освободить. Спасибо за то, что ты — мой единственный настоящий друг.
80
Рана над глазом больше не кровоточила, и голова не болела, я видела, слышала, ощущала, понимала.
Я больше не извивалась на грязном полу, не пыталась встать, натыкаясь на острые камни стен, не пыталась выплюнуть кляп. Даже не старалась единственным открытым глазом посмотреть на Савину — толку от этого было не больше, чем целиться из незаряженного пистолета.
Я берегла силы.
Случай должен представиться. Непременно должен, в последний раз.
— Мадди, вы должны были больше заниматься сыном. Оберегать его. Все эти истории не имели к Габриэлю никакого отношения. У вас был сын, чтобы заменить Эстебана, чего же вы еще хотели? Неужели трудно было держать его в стороне?
Не знаю, как он добрался до вашей истории, — наверное, вы оставили где-то документы, не стерли файлы из компьютера. Так или иначе, Габриэль все понял и, как и следовало ожидать, захотел познакомиться с Томом — двойником его умершего брата, мальчиком, по которому мать сходила с ума.
Они ровесники, чувствительные, одинокие… Естественно, они подружились. Том неотступно думал про Эстебана, про мальчика, поселившегося в его голове после моих рассказов. Габриэль тоже многое знал про Эстебана, он даже мог надеть его одежду, которую вы из сентиментальности сохранили. Должно быть, Том и Габриэль, наслушавшись историй с привидениями, развлекались игрой в двойников. В их годы это нормально — заигрывать с фантастическим, верить в магию или хотя бы делать вид, что веришь.
Вчера ночью все должно было пройти легко и просто. Дверь на ферме никогда не запиралась. Амандина не могла меня услышать, она всегда принимала перед сном тройную дозу валерьянки. Для верности я решила вколоть ей оксикодон, а потом разбудить Тома и увести его.
Я вколола Амандине лекарство — возможно, и, слишком много, потому что она ворочалась во сне. Оставила шприц на видном месте, рассчитывая, что когда его найдут, то первым делом подумают о враче. И вошла в комнату Тома.
Она была пуста.
Я увидела во дворе его следы. Они вели к дороге. Я подумала, что история повторяется, что Том сбежал от меня, как Эстебан десять лет назад. Опять я была недостаточно терпелива, не доказала ему свою любовь, Том меня боялся, как боялся Эстебан!
Я в это поверила, Мадди, я в самом деле в это верила те несколько минут, пока в панике шла от фермы к машине, пока фары шарили в темноте, высвечивая источник, Фруадефон, мост…
Он был там — мокрый, замерзший, испуганный кролик.
Узнав меня, он улыбнулся и подбежал к машине. Я открыла дверь, и он немедленно влез. Я снова пришла ему на помощь, как тогда у водопада, в который раз за все эти годы.
И в это мгновение я почувствовала гордость, прочитав в его взгляде, что я — его настоящая мать.
Пока я отогревала Тома, он рассказал, что Эстебан приходил поздравить его с днем рождения. Какой Эстебан, о ком ты говоришь, Томми? Эстебан, его воображаемый друг, который выглядел совсем настоящим. Я сразу поняла, что это Габриэль. Кто еще, какой другой мальчик мог быть в курсе? Но Том уверял, что Эстебан вселился в него, в его голову.
Я медленно проехала примерно с километр. Торопиться было некуда, я боялась угодить ночью в кювет. Том кашлял. Он удивился, что мы не свернули к ферме, и когда он опять закашлялся, я дала ему лекарство — половинку таблетки стилнокса. Он почти сразу заснул, в неудобной позе, сложившись, повиснув на ремне безопасности. Я снова остановила машину, чтобы усадить его поудобнее. Я не спешила, хотела чувствовать себя матерью, наконец-то я могла беспрепятственно его оберегать. Любить.
Все шло по плану. Я была слишком счастлива и ничего не опасалась. Кажется, ни разу не обернулась, даже когда остановилась у пещер Жонаса. И подумать не могла, что Габриэль спрятался, но он сделал это, как только заметил свет моих фар у моста. Больше того — он за мной следил, он видел мои фары, светившие в ночи, и прошел почти три километра за моей машиной. Три километра вниз — это полчаса ходьбы. Потом, хотя я ехала медленно, он меня потерял посреди снегопада и долго искал мою машину. Наконец нашел.
Мадди, вы меня слушали? Понимаете, что это означает?
Габриэль должен был ненавидеть Тома, неизвестно откуда взявшегося соперника, из-за которого вы заставили его переехать сюда. Из-за которого вы его забросили! Но все вышло наоборот, он захотел с ним познакомиться. И подружился с ним. А когда понадобилось, помог! Вы осознаете, насколько у вас смелый и великодушный сын? И что, заботясь о Томе, он хотел показать, как любит вас?
Вы этого не заслуживаете, Мадди! Я уже говорила вам по пути сюда, что вы его недостойны!
Я начала догадываться обо всем, когда Саломон позвонил из «Шодфурской мельницы» Леспинасу и сказал, что вашего сына нет дома. А час назад, уже в машине, вы показали мне красную точку на экране своего телефона.
Мне повезло, Мадди, что вы оказались плохой матерью.
Понимаете? Если бы у Габриэля был при себе телефон, вы бы его спасли, я бы проиграла! Но вы его погубили, с вашим зашитым за подкладку трекером!
81
Леспинас стоял посреди заснеженного двора фермы и орал в телефон:
— Морено, вы слышали, что я сказал? Вертолеты и дроны! Все, что может лететь над снегом или катить по нему!
Женнифер Лушадьер, которая подпрыгивала рядом, стараясь согреться, не смогла разобрать ответ.
— Погода? А что с погодой? — кричал Леспинас. — Метель закончилась! Короче, Морено, у меня тут где-то прячется мальчик, которого преследуют две женщины. Одна точно ненормальная, и не поручусь, что вторая в своем уме.
Лейтенант отключил телефон и повернулся к Женнифер. Ткнул пальцем в отпечатки шин «Колеоса», лишь слегка припорошенные снегом:
— Вполне можно двигаться по следам! Почему ее еще не нашли?
К ним подошел Саломон:
— Плохая новость: между Мюролем и Ла-Бурбуль прошел снегоуборщик, все начисто стерто.
Трое полицейских молча смотрели друг на друга. Наконец Леспинас перевел взгляд на заснеженные вершины Санси, на бескрайние ельники.
— Вашу мать! Мы тут будем искать их несколько дней!
Он обернулся к дому, заметив боковым зрением, что на окне комнаты Амандины кто-то приподнял занавеску. Показался Нектер. Он сжимал руку Астер, а та другой рукой сжимала свою медную подвеску.
Каким ангелам вулканов она молилась? Какому исчадию ада? За их спинами маячили церберы из «скорой помощи».
82
Савина развязала мне щиколотки, чтобы я могла идти. Вытащила из сумки пистолет и держала меня на прицеле.
— Не стану вам врать, Мадди, я никогда из него не стреляла. Может, я и выстрелить-то не сумею. Но стоит ли рисковать — решайте сами… Вы ведь хотите увидеть сына?
Я не возражала. Да и как я могла это сделать с кляпом во рту? Со связанными руками я ковыляла впереди Савины, следуя ее указаниям: правый коридор, потом левый, снова налево, зал, еще зал, холодные, тесные, со стенами из острых камней телесного цвета с кроваво-красными прожилками… Один глаз не открывался, веки слиплись от крови. Голова болела и кружилась с той минуты, как я встала на ноги, невозможно было понять, это мир вращается вокруг меня или только мои мысли. Нужно было сосредоточиться, отогнать их, выкинуть из головы полные яда слова этого чудовища. Мне повезло, что вы оказались плохой матерью.
— Направо и до конца.
Мы свернули в очередной проход. Поначалу мне показалось, что он заканчивается тупиком, но чем дальше, тем становилось светлее, и под конец коридор привел нас к проему в скале. Если только я не утратила способность ориентироваться, мы оказались вблизи того места, где Савина огрела меня камнем, а я услышала голос Тома.
Выйдя на свет, я увидела каменный навес, укрывавший скалу от снега, который лежал здесь тонким слоем, несколько площадок и лестницу — по ней можно было добраться до последней комнаты, вырубленной в стороне от других и забранной решеткой.
— Поднимайтесь! — приказала Савина.
Взбираясь по лестнице, я старалась как можно теснее прижиматься к скале. Мокрый туф крошился под ногами. Только не смотреть вниз, только бы не закружилась голова, только бы не налетел порыв ледяного ветра, только не думать о том, что эта сумасшедшая может выстрелить.
Я — не плохая мать.
У меня будет возможность доказать это, непременно будет.
Я выбралась на площадку и без сил рухнула на колени перед решеткой.
Заплывший глаз немного приоткрылся, и свет обжег его, точно молния.
Савина, продолжая в меня целиться, одной рукой вытащила связку ключей. Открыла замо́к, который удерживал вместе створки железной решетки, и потянула за них. Створки заскрипели, точно кладбищенские ворота.
— Входите, согрейтесь. Там тепло.
Я послушалась. Савина не обманула. В странной квадратной комнате с белыми стенами было жарко. Перепад температур был не меньше двадцати градусов, и он рос по мере того, как я углублялась в пещеру.
И тут я едва устояла на ногах.
Они здесь, господи, они здесь.
Мальчики сидели у большого камина, возле кучи дров, привалившись друг к другу.
Я сглотнула, кляп пропитался моими словами.
Том спал, Габриэль сидел с открытыми глазами, напряженный, натянутый как струна.
Мой взгляд метался между их лицами.
Господи…
Том такой беззащитный.
Габриэль отвел глаза. Он молчал — может, ждал, что первой заговорю я. Кляпа у меня во рту он явно не заметил.
— Габи, не хочешь поздороваться с мамой?
Габриэль был связан — веревки на ногах, на запястьях. Савина так и держала меня на прицеле.
— Смелей же! Я только и делала, что нахваливала ей тебя. И у меня хорошая новость — мама наконец-то будет только твоей. Том исчезнет из вашей жизни, я уеду с ним. К сожалению, твой друг не сможет с тобой попрощаться. Мне пришлось дать ему лекарство, чтобы он уснул и ничего — или почти ничего — не помнил. Ты останешься его любимым призраком.
Как мне хотелось выплюнуть кляп и закричать: «Я тебя люблю, я с тобой, не бойся».
Не бойся…
Вряд ли Савина собирается оставить нас в живых. Ведь тогда рухнет весь ее план.
Она подошла к мальчикам, с нежностью склонилась над спящим Томом. Неужели она и правда нас застрелит? Неужели она способна мгновенно перейти от любви к Тому к ненависти к тем, кто ей мешает? Неужели она…
И в этот миг Габриэль приподнялся.
В ту секунду, когда Савина оказалась совсем близко. Ноги у Габриэля по-прежнему были связаны, но руки… руки неизвестно как оказались свободны. В кулаке он сжимал нож, который без колебаний вонзил в плечо Савине.
Она упала. Габриэль подался к ней, выдернул нож и снова ударил. Я кинулась к нему. В тот миг я так гордилась своим сыном, так гордилась, — но довольно, Габи, вдвоем мы с ней справимся, не убивай ее, ты потом пожалеешь.
Лезвие вонзилось в грудь Савины.
Нет, Габриэль!
Я собралась упасть на нее, прижать своим телом к полу, обездвижить. Но Савина внезапно изогнулась и изо всех сил пнула меня по голени. Я упала как подкошенная, а Савина уже была на ногах.
На одежде ни следа крови. Ни одной прорехи.
Как будто передо мной разыграли спектакль, карнавальный поединок, бой с бутафорским оружием. Савина яростно выхватила нож у Габриэля, отшвырнула в сторону и толкнула моего сына. Его голова ударилась о белую стену, Габриэль обмяк, сполз по поленьям, глаза у него закрылись.
Габи!
И он посмотрел на меня, прижал руку к груди. Я с ужасом увидела, как по ткани куртки расплывается темное пятно.
Лицо Габриэля исказилось от боли и страха. Он расстегнул куртку и с отчаянием, будто вырывая у себя сердце, вытащил какие-то осколки, из которых вытекали остатки красной жидкости.
Спасибо, господи, спасибо…
Савина, увидев разбитую склянку, улыбнулась. Она уже успела подобрать свой пистолет. Ее взгляд переместился на нож Габриэля, валявшийся на полу.
— Ты и вправду очень смелый, Габриэль. И наверное, пришлось потрудиться, чтобы перерезать веревки таким ножичком… Астер правильно делает, держа опасные предметы подальше от детей, так что воровать они могут только всякую ерунду.
Я видела, что Габриэль вот-вот расплачется.
Том продолжал спать, оглушенный наркотиком.
— Теперь нам и в самом деле пора, — сказала Савина. — Не хочу, чтобы Том проснулся и увидел всю эту комедию. Оставить вам огонь?
Она сунула ножик Габриэля в карман и подбросила в очаг три полена.
— Габриэль, ты ведь умный мальчик. Знаешь, как называется эта комната?
Габриэль тыльной стороной ладони вытер слезы. Он явно ушибся при падении, сил у него не оставалось, но меня потряс его взгляд, устремленный на Савину, — он горел дикой, звериной яростью.
— Мертвецкая, — ответил он.
— Верно. Здесь складывали трупы. А стены побелены известью, чтобы зараза не распространилась. Тогда считалось, что известь остановит заразу. А в этом огромном камине сжигали тела, когда их скапливалось слишком много.
Габриэль без сил откинулся на поленья. Я отчаянно хотела осмотреть его, убедиться, что с ним все в порядке, оказать первую помощь, если он ранен, спасти его…
Савина отошла к противоположному краю камина, потянулась к цепи, исчезающей в дымоходе. Я только сейчас заметила эту цепь.
— Труба тут обычно перекрыта, — объяснила она. — Чтобы в нее не попадали птицы, снег и всякий мусор. — Савина навернула цепь на руку. — Разумеется, пока горит огонь, люк закрывать нельзя. Иначе дым пойдет внутрь.
Она резко дернула за цепь.
Раздался грохот закрывающегося люка. Огонь на мгновение вспыхнул, а потом из камина повалил дым.
Савина целилась теперь в неподвижно лежащего Габриэля, но обращалась ко мне:
— Не пытайтесь ничего делать, пока я не вынесу Тома. Мне не хотелось бы стрелять в такого смелого мальчика.
Кое-как мне удалось встать. Застывшее лицо Габриэля уже с трудом различалось за клубами черного дыма. Я шагнула к Савине. Дуло пистолета теперь было направлено на меня.
— В сторону, Мадди. Я не стану рисковать своим сыном, он может задохнуться.
Не двигаясь, я в упор глядела на нее, давая понять, что хочу что-то сказать ей.
— К сожалению, Мадди, у меня нет времени.
Я умоляюще подняла связанные руки. Держа палец на спусковом крючке, она выдернула кляп у меня изо рта.
Втянув в себя воздух, я прохрипела:
— Всего один вопрос.
— Отойдите. Или я выстрелю.
Дым уже заволок всю мертвецкую, еще минута-другая — и нечем будет дышать. Я зачастила:
— Кое-что должно было вас удивить. Вы же помните, что это Астер нашла тело Жонаса, это она связала орудие преступления с ножом, украденным из ее лавки.
— Само собой, — отрезала Савина, — я же сказала, что это я украла нож.
Она шагнула ко мне. Я догадывалась, что стрелять она не хочет. Она предпочтет просто оставить нас здесь, чтобы не видеть, как мы умираем.
— Но вспомните: когда Астер позвонила на ферму, она обвинила Габриэля.
Савина молчала.
— Подумайте сами: Астер не стала бы обращаться в полицию из-за пропажи какого-то перочинного ножика.
От дыма слезились глаза. Пистолет, направленный мне в лицо, дрогнул. Вспышка воспоминания: завернутый подарок на моем кухонном столе, вчера вечером.
— Габриэль украл в лавке Астер настоящий нож, но подарил его мне!
В глазах Савины мелькнуло удивление, и этого мимолетного замешательства хватило, чтобы в тот миг, когда нас окутал черный туман, я сумела выбросить вперед связанные руки и вслепую ткнуть зажатым между ладонями ножом.
Савина пошатнулась, а затем медленно осела на пол. За весь сегодняшний день никому не пришло в голову обыскать меня, а сложенный овернский нож не больше авторучки. Я бесконечно долго пыталась извлечь его из кармана, извивалась всем телом, надеясь, что Савина не поймет, что я делаю.
Я присела, разглядела в дыму неподвижных мальчиков. Надо перерезать веревки и как можно скорее оттащить мальчиков к выходу, к решетке. Дым скопился лишь тут, в глубине пещеры.
Я обеими руками выдернула нож из груди Савины. Ее тело содрогнулось, но мне было не до того.
Через минуту-другую мы все задохнемся.
Я кое-как повернула нож лезвием к запястьям, чтобы перерезать веревку. Мне удалось это сделать с первой же попытки, срезав заодно длинный лоскут собственной плоти, но боли я не почувствовала. На карачках я подползла к камину. Том — он был справа — так и не проснулся. Он бы и не заметил, как из него уходит жизнь. Габриэль — слева от меня — тоже был без сознания, но его тело боролось.
Дым становился все гуще, черные крылья распластались по полу.
Я задержала дыхание.
Меня точно парализовало.
Том, Габриэль.
Дотащить кого-то одного до выхода из мертвецкой я успела бы, но не вернуться.
Я должна была выбрать.
Выбрать, кого из мальчиков спасу.
83
Время остановилось. Дым поглотил все.
Он проник мне в горло, в живот, в голову; сердце билось, только чтобы разогнать по телу яд, сжечь легкие, заполнить все мое нутро чернотой.
Я не могла сделать выбор.
Габриэль — моя плоть и кровь, я виновата перед ним, столько любви ему недодала. Габи, неужели ты должен умереть, чтобы я наконец это поняла?
Я в ужасе смотрела на своего сына, неподвижного в дымном мареве, и тоже не могла пошевелиться.
Прости меня. Пойми меня. Как я могу бросить Тома? Смотрю на него и вижу Эстебана. Он ко мне вернулся. И я не спасу его на этот раз? Он спит, будто младенец, доверчивый, безмятежный. Ты понимаешь меня, Габи, ты тоже сразу его полюбил, хотел его защитить, спасти…
Вне себя от горя, я подползла к Эстебану, и тут у меня за спиной раздался этот голос, одновременно ясный и глухой, словно идущий из колодца. Захлебываясь кашлем, Габи умоляюще прошептал: мама…
Эстебан, я второй раз предам тебя. Ты умер, Эстебан, понимаешь? Утонул. Том… Том не мой сын… Должна ли я позволить ему умереть, чтобы проклятье наконец исчезло? Принести его в жертву?..
Но я уже знала, что не смогу выбрать, что слишком поздно, что мы все трое умрем, не выживет никто.
Прости меня, Габриэль.
Прости меня, Том.
Выбора нет.
Черное покрывало опустилось. Я перестала сопротивляться.
84
— Бери мальчика!
Сквозняк колыхнул клубы дыма.
Кто-то пробирался к нам сквозь черную пелену.
— Мадди, бери этого мальчика. Скорее! Я возьму Габи.
Ничего не соображая, я послушно потащила тело Тома к выходу из мертвецкой. Я заходилась в кашле, но постепенно дым становился менее плотным, почти серым, уже кое-как можно было дышать, а вскоре сумрак рассеялся, мы были у решетки, отделяющей пещеру от остального мира. Ядовитая вуаль, что тянулась из мертвецкой, растворялась в зимнем воздухе.
Мы стояли на площадке, перед нами сиял белый мир, и у каждого из нас на руках был ребенок.
Том дышал тихо и ровно. Я лизнула палец и стерла пятнышко сажи в уголке его губ. Он спасен.
Габриэль открыл глаза, будто вернувшись из долгого путешествия. Он поднял руку и размазал по лицу гарь.
— Мама?
— Все закончилось. Все хорошо, Габи.
Он обхватил за плечи человека, который его спас.
Я думала про маленькую зеленую точку, которая появилась на экране моего мобильника, когда я решила использовать приложение-трекер вместе с Ваяном — перед тем, как войти в пещеры Жонаса.
Он был единственным человеком, которому я должна была сообщить, что ты в опасности, Габриэль.
Я была близка с ним лишь однажды, до твоего рождения.
Наверное, он догадывался, но, уважая мое молчание, никогда не заговаривал об этом.
Он готов был все бросить, чтобы последовать за мной.
Порыв ветра осыпал нас снежной пылью. Мы были словно ангелы, спустившиеся на землю. Тучи разошлись, и на небе, будто по волшебству, появился голубой просвет.
Ваян Балик Кунинг посмотрел на меня и улыбнулся. Седеющая борода, присыпанные снегом волосы.
Обними его, Габриэль, обними изо всех сил.
На руках у человека, который только что тебя спас, ты в безопасности.
На руках у твоего отца.