Юная душа
Мадди, юные души нетерпеливы, честолюбивы и отважны. И эгоистичны. Они хотят оставить след, любой ценой, не зная, что время у них есть. Так много времени и так много других жизней. Если бы мир был населен только юными душами, он вскоре оказался бы предан огню и мечу. Но без юных душ мир был бы лишен плоти и пыла.
IVИнтуиция
Апифобия
14
— Габи, тебе не попадалась моя флешка?
— Твоя что?
Габриэль высунул голову из-под душа. Только голову. Я видела его через приоткрытую дверь ванной. Сама я в спальне выдвигала один за другим ящики тумбочки, снова и снова вываливала украшения из шкатулки, перетряхивала простыни, выворачивала карманы одежды в платяном шкафу.
— Флешка! Та, на которую доктор Кунинг записал для меня все наши разговоры.
Теперь Габриэль высунул шею, руку и колено.
— А где она была?
И, не дожидаясь ответа, снова нырнул под душ, скрылся за перегородкой из матового стекла. Невыносимое безразличие! Раньше он кинулся бы мне помогать как есть, голый и мокрый. Раньше Габриэль не стеснялся.
Раньше…
Когда — раньше?
До того, как мы переселились в Овернь?
До нашей поездки в Сен-Жан-де-Люз?
До того, как я помешалась?
Я заорала, чтобы до него дошло, насколько важна эта флешка:
— Габи, какого черта, ты вообще понимаешь, что на этой флешке была… там была вся моя жизнь!
Далекий, размытый голос, пробиваясь сквозь шум воды, терпеливо повторил:
— Где она была?
— В моей сумке! Где, по-твоему, она могла быть? Она всегда была у меня при себе!
Я понимала, что выгляжу глупо, оттого что так завелась, что Габи ни при чем, мне просто надо было на ком-то сорваться.
Размокший голос полился снова. Я сомневалась, что он поможет мне успокоиться.
— Ой, да ты везде ее таскаешь, свою сумку! В машине смотрела? А в своем кабинете?
Спасибо, Габи! Вот если бы ты помог мне искать — это мне точно помогло бы.
— Да! Я уже везде проверила.
— Тогда тебе остается всего-навсего обшарить пятнадцать комнат на трех этажах. Флешку длиной в три сантиметра найти будет нетрудно.
Самое время для шуток! Я в пятый раз вытряхнула сумку на кровать, вывернула подкладку, убедилась, что швы нигде не разошлись.
В ванной мелькнула рука, дотянулась до полотенца.
— Тебе не помешало бы присматривать за своими вещами.
На этот раз я едва не взорвалась. Чья бы корова мычала! Я смотрела на скомканные носки, трусы и штаны Габи и чувствовала, что меня впору отправлять в психушку.
Где же эта проклятая флешка?
Я попробовала медленнее вдыхать и выдыхать, чтобы успокоиться. Посмотрела на кровать: на половине Габриэля простыни были смяты, как всегда, справа, это вошло в привычку, а раньше Габриэль мог лечь с любой стороны; я вдохнула его запах: раньше по ночам это было единственным ощущением, которое привязывало меня к жизни.
Если бы я додумала все до конца, если бы я позволила своему бессознательному взять верх, наверное, пришлось бы признать, что теперь мне этот запах почти противен. Этот запах, смешанный с моим собственным. И ничего с этим не поделать.
Я вышла на лестничную площадку. Нечего и надеяться найти мою флешку в этом бардаке. Вся площадка была заставлена коробками, которые Габриэль привез из Этрета и так и не потрудился распаковать. Старые книги. Старые диски. Старые игры. Куча сдохшей электроники. Даже его гитара торчала здесь, как метла, зажатая между двумя ящиками. Расстроенная. Когда он в последний раз брал ее в руки?
Я невольно вспомнила Эстебана. Дня не проходило, чтобы он не играл на гитаре хотя бы час, а обычно дольше.
Эстебан был увлеченным, талантливым, трудолюбивым, волевым.
Габриэль — поверхностный, бездарный, ленивый, слабовольный.
Наверное, мне и требовалось, чтобы между ними было как можно меньше общего. Это не мешало мне все эти годы любить Габи. Что бы со мной стало без него? Я не должна забывать, что он следовал за мной, соглашался каждый раз без споров и брюзжания. Почему? Потому что я давала ему крышу над головой? И еду. Миску с кормом? Кот, как правило, от нее далеко не уходит.
Да, я понимала, что жестока. Может, теперь Габриэль был для меня всего лишь подросшим котенком, которого уже не бросишь? Может, единственное чувство, которое все еще связывало меня с ним, это… жалость?
Габриэль не подозревал о том, что бушевало у меня в голове. Его насмешливый голос, вылетев из ванной, эхом прокатывался по пустым комнатам, ударялся в стены просторных помещений, блуждал по коридорам. Зачем мне такой огромный дом?
— Ничего страшного, даже если ты и не найдешь свою флешку. Тебе достаточно попросить, и твой доктор Кунинг ее пришлет!
Вдобавок ко всему прочему Габриэль в последние несколько дней стал ревнив. Должна сказать в его защиту, что я каждый вечер по часу с лишним разговаривала с Ваяном. Топталась на парковке, там, куда раньше упиралась лыжня, и говорила, он слушал, потом я отговаривала его сесть в машину и ехать ко мне. Вчера вечером он снова мне это предложил.
«Всего шесть часов пути! Мадди, это пустяк! Выеду завтра утром и в полдень буду в Мюроле».
Как будто он так и не усвоил то, что я сказала ему, уезжая из Нормандии: «Вы не тот человек, который может все бросить ради того, чтобы последовать за любимой женщиной». Ваян способен распорядиться, чтобы его секретарша отменила всех пациентов, которым назначено на этот день, сократить рабочую неделю, перенести женщину в чудеснейшую волшебную сказку… на один вечер, на одну ночь, самое большее — продлить выходные. Но не бросить все! Эстебан в чем-то походил на него… Невероятно милый, но никто не смог бы заставить его свернуть с выбранного пути.
А Габриэль ни о чем не спрашивал меня, не спрашивал даже, куда мы едем.
Он просто был рядом.
Спасибо и на том, Габриэль.
И у тебя нет никаких причин ревновать к Ваяну Балику Кунингу, ведь если я провожу с ним так много времени, то лишь потому, что он мне нужен. И вообще я, скорее всего, не стала бы столько ему рассказывать, не будь он так далеко. Вчера вечером я решилась поделиться с ним своими планами. Точнее, выложила, импровизируя от начала до конца, то, что пришло в голову.
— Ваян, должна вам признаться, я собираюсь снова посетить Амандину Фонтен. И Тома тоже. Это единственный выход, она больше не придет в мой кабинет.
— Зачем, Мадди? Что вы ей скажете?
— У меня есть отличный предлог. Она больна, на кладбище это просто в глаза бросалось, вся деревня могла заметить. Посетив ее, я всего лишь выполню свой долг.
— Мадди, вы не ответили на мой вопрос. Что вы ей скажете?
— Я собираюсь… ее предупредить.
— О чем предупредить?
— Об опасности!
— О какой опасности?
— Том родился 28 февраля, я прочитала это в его медицинской карте. Через два дня ему исполнится десять лет.
— И что же?
— Что же? Ваян, вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Эстебан пропал в день, когда ему исполнилось десять лет, и я не хочу, чтобы с этим мальчиком случилось то же самое!
— Почему, Мадди? Почему с ним должно случиться то же самое? Том — не Эстебан! И даже если вы упорствуете, считая, что этот мальчик, Том, реинкарнация вашего Эстебана, с какой стати ему будет угрожать опасность? Мадди, что вы от меня скрываете?
Я выключила телефон.
Вот, Габи, вот почему тебе не надо ревновать к Ваяну Балику Кунингу. Ведь я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое!
— Ты нервничаешь?
Габриэль наконец вышел из ванной. Полуголый, с полотенцем вокруг бедер, красивый, с этим не поспоришь. Ласковый, как кот, который хочет загладить свою вину.
— Ага.
— Из-за флешки?
— Ага.
— Думаешь, ее могли у тебя украсть?
Нашел способ вежливо показать мне, что я безответственная, что если я так уж дорожила этой флешкой, то надо было ее убрать, спрятать, а не таскать с собой в сумке. Почему, собственно, я этого не сделала? Потому что хотела всегда держать ее при себе? Потому что никто не мог узнать, что я ее там прячу?
— Нет. Зачем она могла кому-то понадобиться?
Габриэль обнял меня за талию. Он был весь мокрый. От него пахло лесом, только что срезанным папоротником. Вообще-то запах был приятный. Габриэль посмотрел мне в глаза и дал понять, что легко по ним читает.
— Есть что-то еще. Тебя что-то другое беспокоит. Расскажи.
Меня раздражал этот эгоистичный кот, который сразу улавливал, когда что-то было не так.
— Да, я… Меня вызвали в полицию.
— Да ты что! — Габи уставился на меня, как будто я ограбила мюрольскую почту.
— Они хотят поговорить со мной про Мартена Сенфуэна. Я две недели назад его осматривала. С сердцем все было в полном порядке. Никаких предвестников. Я ему даже выдала справку, что он может заниматься велоспортом.
— Если с сердцем у него было все в порядке, тебе не в чем себя упрекнуть.
— Надеюсь. Полицейские, когда звонили, как-то странно разговаривали.
Габриэль меня поцеловал.
— Брось, ты тут ни при чем.
Этот хитрец всегда умел ластиться ко мне и мурлыкать, особенно когда начинал кружить около своей миски. Снова поцеловал меня, на этот раз в шею.
— Как насчет ужина?
Я не ответила. Задумалась.
Брось, ты тут ни при чем.
Я так старалась себя в этом убедить.
Вчера — из-за Эстебана…
Сегодня — из-за Мартена…
Завтра — из-за Тома?
Я поеживалась от удовольствия под его ласками и все же нежно оттолкнула Габриэля:
— Подождешь, обжора! Сначала мне надо найти эту проклятую флешку!
15
Он долго смотрел на флешку.
Завороженный.
Трудно себе представить, что в такой крохотной штучке, меньше трех сантиметров в длину и толщиной со спичку, заключены секреты целой жизни. Считается, будто жизнь человека после смерти вмещается в гроб или хотя бы в погребальную урну. На самом деле может хватить объема наперстка — и в него уложатся все фотографии за целую жизнь, все фильмы, все разговоры, все слова.
Он осторожно вставил флешку в ноутбук. Никто не видел, как он выкрал ее из сумки. Никто его не заподозрит. Кто угодно из жителей деревни мог это сделать. Почти каждый хотя бы раз побывал в медицинском кабинете.
Нажав на иконку, он едва не вскрикнул от неожиданности: на экране появились две папки.
Сеансы Мадди Либери: 2010–2020
Сеансы Эстебана Либери: 2003–2010
На флешке были сеансы психотерапии не только Мадди, но и Эстебана. Почему они записаны на одну флешку? К какому психотерапевту ходил маленький Эстебан? Это не мог быть доктор Кунинг, он вел прием в Нормандии, а Эстебан жил в Стране Басков.
Он надолго задумался, потом выбрал вторую папку.
Сеансы Эстебана Либери: 2003–2010
Десятки аудиофайлов, распределенных по трем колонкам, заняли весь монитор. Эстебан ходил к психотерапевту раз в неделю в течение семи лет. Он быстро подсчитал в уме: файлов должно быть больше трехсот. С какого начать?
Он вел курсор, выбирая, и в конце концов остановился на записи от 15/03/2004. Значит, Эстебану было… четыре года. Пара кликов — и файл тут же открылся, слишком быстро, он едва успел нажать на паузу до того, как заорет динамик. Уф! Звук на ноутбуке был выставлен на предельную громкость, голос Эстебана разнесся бы по всему дому.
Беззвучно выдохнув, огляделся, прислушался — хотел быть уверен, что его не застукают, — и воткнул в гнездо наушники.
Еще раз проверил, закрыта ли дверь. Надев наушники, он полностью погрузится в рассказ, и все остальное перестанет для него существовать. Он станет беззащитным, как ящерица, меняющая кожу. Или змея.
Щелчок. Треугольник превратился в две черточки.
Раздался низкий, неспешный голос психотерапевта — как будто тот только что вошел в комнату, а то и прямо к нему в мозг.
— Здравствуй, Эстебан!
— Kaixo, doktore!
Он сразу понял, что Эстебан развлекался, отвечая на баскском. Это должно было означать «здравствуйте, доктор» или что-то в этом роде.
— Эстебан, ты не забыл? На прошлой неделе ты должен был рассказать мне о своем воспоминании, которое часто к тебе возвращается, иногда не дает тебе уснуть. Я знаю, что оно тебя пугает, ты хотел бы его забыть, но для этого надо, чтобы ты мне его рассказал, понимаешь? Надо, чтобы ты посмотрел ему в лицо, чтобы это оно тебя испугалось! Сумеешь?
— Да, doktore!
В голосе Эстебана звучал едва ли не вызов.
— Тогда начинай, я тебя слушаю. И постараюсь как можно реже перебивать.
— Лето… это было летом. Я был еще маленький, меньше, чем теперь. Мы поднялись на гору Руна в вагончике. Чтобы спуститься так же, надо было стоять в очереди, и мама сказала: пойдем пешком, по дороге. Мы так и сделали, но потом мне надоело идти, и мама, чтобы я прекратил хныкать, это она так говорит, предложила мне поиграть…
Голос Эстебана звучал все менее уверенно. Через наушники доходило все: и как он подбирает слова, и как ему страшно.
Он закрыл глаза и оказался где-то между вершиной горы и баскским берегом, на мирной прогулочной тропинке, среди скачущих туристов и диких лошадей.
Вместе с Эстебаном.
— Один, два, три…
— Мама, считай не так быстро! — Эстебан уходит от нее как можно тише, на цыпочках. — И не подглядывай!
Эстебан на всякий случай присматривает за ней. Мама закрыла глаза руками, но она может раздвинуть пальцы. Он делает еще несколько медленных шагов, потом, добравшись до больших камней, пускается бежать.
— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…
Мама сказала, что досчитает до пятидесяти, а потом крикнет: «Я иду искать!» И что он не должен уходить далеко. Он крутит головой в поисках укрытия. Спрятаться в траве? Но она низенькая, как шерсть на зеленом ковре в его комнате, наверное, косматые лошади всю ее выщипали.
За камнями?
Нет, это слишком просто.
Впереди большое дерево. Набравшись смелости, он мог бы ухватиться за ствол, дотянуться до первых веток, потом залезть повыше… Он задумывается. Нет, легко упасть!
— Тридцать, тридцать один, тридцать два…
Мамин голос все тише и дальше, но ему надо спешить. Он озирается. Можно перейти на другой берег ручья. В мультфильмах так всегда делают, чтобы сбить со следа собак или волков, чтобы они не нашли тебя по запаху. Мама тоже могла бы найти его по запаху, она часто говорит, что от него приятно пахнет, что он пахнет младенцем после ванны, хотя ему это не нравится. Не ванна, а чтобы ему говорили, что он пахнет младенцем.
Он выходит на луг — и глазам своим не верит: вообще негде спрятаться! Трава и здесь недостаточно высокая, наверное, коровы съели, их тут не меньше десятка пасется. Он знает, что коровы не опасны… но все-таки у них рога и копыта… Надо найти укрытие, он пойдет вдоль колючей проволоки, не притрагиваясь к ней, мало ли, иногда по ней ток пускают…
— ПЯТЬДЕСЯТ! Я ИДУ ИСКАТЬ!
Он слышит издалека мамин голос. Она уже досчитала, а он все еще не нашел где спрятаться!
Скорее! Он бежит вдоль проволоки, стараясь не оцарапаться. И время от времени оборачивается. Глупее не придумаешь: если мама пойдет сюда и переберется через ручей, она сразу его увидит, это все равно что прятаться посреди футбольного поля. Он смотрит по сторонам и чуть не плачет. Еще немного — и позвал бы маму, крикнул бы: «Стоп! Я так не играю, давай сначала, только теперь считай до ста…» И тут он видит их.
Пять каких-то домиков в ряд, ниже луга. Похожи на собачьи будки, но слишком маленькие для собак, или на большие почтовые ящики… Чтобы спрятаться, лучше места не найти. Чем ближе он подходит, тем больше в этом убеждается. Там под полом как раз такая щель, куда можно забраться. Если забиться поглубже, мама его не заметит.
Эстебан в последний раз оборачивается. Никого не видать, кроме коров, но они его не выдадут. И он мчится к будкам.
Когда остается пробежать всего ничего, он замечает двух-трех пчел. Ну и пусть! Мама ему сказала, что пчелы и вообще все, кто летает и жужжит, не жалят, если их не дразнить. Некогда разбираться, пчела там, шершень или оса, мама вот-вот появится. Он бросается прямо под деревянные домики, группируется, чтобы не ушибиться. И вот он лежит, втиснувшись под настил, из этого положения он может видеть весь расстилающийся перед ним луг.
— Эстеба-а-а-ан!
Это мама его зовет. Он ее слышит, но пока не видит. Сердце колотится так сильно, словно он играет в войну с друзьями. Он старается не дышать, чтобы лучше слышать. Сначала кажется, будто он, хоть и зажал себе рот и нос, все еще слышит собственное дыхание. Будто в легких свистит. Он начинает задыхаться, убирает руки. Ф-фу…
Мама так и не показалась — наверное, не решилась перейти через ручей. И тогда его ноздри заполняет запах, который очень ему нравится, сладкий запах, так пахнут вафли и завтрак. Запах меда, он его узнает. Откуда он взялся, не от этих же двух пчелок? Он поднимает глаза и смотрит на доски у себя над головой. Всего в нескольких сантиметрах.
Сердце у Эстебана останавливается.
Он видит их вплотную через натянутую между досками сетку.
Сотни, а может, и тысячи пчел! Запертые в пяти крохотных деревянных тюрьмах, пахнущих медом.
— Эстеба-а-а-ан!
Мама появляется на самом краю луга.
Эстебан знает, что ему нельзя здесь оставаться, он должен как можно осторожнее выбраться и уйти, не испугав копошащихся у него над головой насекомых, и не бежать, пока не отойдет далеко. Он это знает, но не может пошевелиться. Замер. Если он шевельнет ногой или хотя бы пальцем, они его заметят. Никто не уцелеет, если на него набросится рой рассерженных пчел, даже медведь, даже волк. Он слышит, как они гудят, чувствует этот ужасный запах меда.
Он уверен, что так и умрет здесь. Мама его не узнает, они его всего изжалят, лицо распухнет…
— Эстеба-а-а-ан?
Мама уже недалеко, но она никогда его не найдет, если он не отзовется. А если отзовется…
Ничего не поделаешь.
Кто принял решение? Его ноги? Его рот? Его сердце? Его мозг? Или все одновременно?
И он кричит, надрывается в вопле:
— Мама-а-а!
Он вылезает из-под ульев, слишком быстро, ударившись о доски головой. Встревоженные насекомые уже вылетели. Баскское небо мгновенно темнеет. Эстебан выпрямляется, и тут же на него обрушивается дождь из крыльев и жал, жалящий ливень, он с воем продирается сквозь него и бежит — прямо на колючую проволоку.
Напарывается на нее, рубашка рвется, он обдирает руку, потом ногу, потом все тело. Несколько особенно злобных пчел продолжают его преследовать. Последние укусы — самые опасные.
— Мама-а-а-а!
— Эстеба-а-а-ан…
Он все еще бежит, вот они, мамины руки, осталось несколько метров — и с ним уже ничего не случится. Даже если ему кажется, что голова у него сейчас лопнет, даже если вся кожа зудит, хоть бы ему руки отрезали, чтобы себя не скрести, даже если последнее, о чем он думает перед тем, как потерять сознание, это крохотная черная точка в небе и страшный запах меда.
— Ты молодец, — похвалил Эстебана психотерапевт, дослушав до конца. — Твоя мама рассказала мне, что было дальше, ты-то, само собой, больше ничего не помнишь. Спасатели приехали очень быстро. Тебя отвезли в больницу, в Байонну. Твоя мама очень сильно испугалась, не меньше тебя, но ты не бойся, даже следов не останется. Тебе только неприятно будет вспоминать про мёд и про пчел.
— Их зовут erleak! — гордо сообщил Эстебан и зажужжал, подражая пчеле.
Звук в наушниках был похож на радио, когда сигнал пропадает. Дорожка почти закончилась, счетчик плеера показывал, что осталось всего тридцать секунд. Он убавил громкость, жалея, что у него есть только аудио. Хотя бы одну картинку, чтобы увидеть, какой он, этот психотерапевт — скорее всего, из Сен-Жан-де-Люз. Сколько ни искал, никаких сведений в папках не нашел.
Как опознать голос?
— Я не хуже тебя умею говорить на баскском, — спокойно ответил психотерапевт. — А тебе теперь придется набраться мужества. Последние пять месяцев было слишком холодно, пчелы спали в ульях. Но тепло возвращается, и на цветках появится пыльца. Как только ты выйдешь наружу, пчелы будут тут как тут, они будут повсюду, даже в городе, даже на берегу моря.
— Ничего страшного. — Эстебан не сдавался. — Я спрячусь в море. Пчелы не умеют плавать!
— Ты любишь воду, да? Не боишься ее? Ветра? Волн?
— Нет! Никогда! Потому что волны, даже самые большие, всегда выносят тебя на берег!
16
Нектер Патюрен услышал, как приближается Савина Ларош, задолго до того, как она распахнула дверь мэрии. Только она так мчалась по улице, лихо парковалась, в два прыжка взлетала по ступенькам и, ворвавшись, накаляла мирную до тех пор атмосферу, как поток лавы.
— Привет, Ники. Ну, как твое расследование, продвигается?
Савина не успела пообедать и явилась с купленным в деревенской булочной сэндвичем — местный сыр с плесенью на поджаренном хлебе. Нектер убрал все с рабочего стола, расстелил красно-белую клетчатую скатерку, разложил приборы, поставил стакан и бутылку красного вина, вытащил из микроволновки подогретую еду. Рубец по-овернски: телячья брыжейка, морковь и трюффада, которую он с вечера поставил томиться, — обед для Астер и для него самого.
— Я жду отчета, — продолжала Савина, рывком придвинув стул и устроившись напротив секретаря. — Ну, рассказывай. Что ты узнал насчет смерти Мартена Сенфуэна и прошлого Мадди Либери?
Нектер неспешно потянул за края скатерки, разглаживая последние складки.
— Выпьешь стаканчик? Это сен-верни, Сушняк для меня нашел.
— Потом! Отметим, если ты хорошо поработал. Так что, Шерлок, или нет, Пуаро, или нет, как там тебя называли, ах да, Боколом… Так что, Боколом, ты хорошо потрудился?
Нектер, следуя церемониалу, еще более проработанному, чем при вступлении в клуб лучших сомелье Франции, откупорил бутылку, наполнил бокал до половины, снова закупорил бутылку, изучил одежду вина, оценил букет и наконец позволил себе сделать микроскопический глоток.
— М-м-м… Что ты сказала?
— Далеко продвинулось твое расследование?
— Да нет, не очень.
Савина откусила от сэндвича изрядный кусок и яростно скрутила крышку с минералки.
— Чего ты ждешь?
— Тебя.
— Меня?
Нектер расправил на коленях салфетку, взял вилку.
— Да, тебя. Я позвонил в Бесс лейтенанту жандармерии Леспинасу, но он ничего мне не рассказал, только подтвердил, что до того, как похоронить Мартена, они действительно провели вскрытие. И больше ничего. Все в руках клермонской бригады.
Савина вздохнула и отпила минералки.
— Правильно ты ушел в отставку, Боколом, ни на что ты уже не годен. Что ж… — Она огорченно посмотрела на недоеденный сэндвич с потекшим сыром. — Злиться на тебя бесполезно. Приятного аппетита!
Нектер неторопливо разрезал на тонкие ломтики телячью брыжейку, отправил в рот кружок картофелины с веточкой петрушки и только после этого поднял голову.
— Не спеши отчаиваться. Охота за истиной — спорт для терпеливых. Сейчас увидишь, как Боколом насадит наживку на крючок…
Просмаковав последний кусочек трюффады, он запил его вином и, промокнув рот салфеткой, взялся за телефон. Набрал номер, приложил палец к губам, давая Савине знак помалкивать, откашлялся, прочищая горло, и включил громкую связь.
На том конце кто-то принял звонок, и Нектер Патюрен заговорил:
— Полиция Клермона? Это лейтенант Леспинас из Бесса, есть что-нибудь новое по Мартену Сенфуэну?
Нектер говорил четко, официальным тоном полицейского, который обращается к другому полицейскому. На том конце провода его куда-то долго переключали, он ждал с телефоном в руках. Наконец в трубке послышались шаги, затем кто-то пробасил:
— Леспинас? Это Морено. Очень вовремя позвонили, у нас новости.
— Ага. — Из осторожности Нектер только этим и ограничился, хотя вряд ли Морено знал голос своего коллеги из Бесса.
— Мы бы и сами с вами связались, — продолжал клермонский полицейский. — Завтра все будет в газетах, и Шармон сделает заявление, но я не знаю, насколько вы там, в своей деревне, следите за новостями.
— Ну так? — сдержанно поторопил его Нектер.
— Сегодня мы получили подробные результаты вскрытия. Если коротко, в крови у Сенфуэна нашли C01AA03. Вам это, конечно, ни о чем не говорит, но, в общем, эта штука — кардиотоник, вещество, которое стимулирует сердечную деятельность. У нас его чаще называют дигиталин.
Нектер выругался, от неожиданности забыв изменить голос, но Морено, похоже, ничего не заметил.
— Вот именно. Судмедэксперт уверен, что Мартен Сенфуэн получил с едой или питьем эквивалент полудюжины листьев дигиталиса, наперстянки, короче говоря, эквивалент сорока граммов, и, несомненно, именно от этого при подъеме на перевал Круа-Сен-Робер у него и отказало сердце.
Нектер снова выругался.
— Но дерьмо разгребать наверняка предстоит нам, — заключил Морено. — Ты уж извини, Леспинас, но, думаю, этим делом будем заниматься мы, а вы сможете и дальше спокойно составлять протоколы на ваших скотоводов. Не слишком расстраивайтесь из-за того, что вас вывели из игры, всегда наступает момент, когда надо предоставить действовать профи… Или ты хочешь что-то добавить?
— Хочу, Морено. Если коротко, пошел ты в задницу!
Нектер аккуратно сложил оставшуюся еду в бамбуковую коробку — вечером он разделит ее с Астер, — закупорил бутылку, завернул хлеб в полотняную салфетку, сложил скатерку. Может, к вечеру у него аппетит разыграется. Затем вернул на письменный стол, в точности на прежние места, магнит со скрепками, чернильную подушечку для печатей и стаканчик с ручками. И вздохнул:
— Надо же, Мартена убили.
— Дигиталисом, — отозвалась Савина.
Дигиталис, или наперстянка, — цветок, растущий в Оверни повсюду, у всех дорог, на склонах всех вулканов, и каждому ребенку, выпуская его погулять, родители втолковывают, что никогда-никогда нельзя притрагиваться к этим цветочкам, прелестным розовым и пурпурным колокольчикам, и страшный яд таится в их листьях. Мартен Сенфуэн уж точно это знал, и дигиталин в его крови не мог оказаться случайно, так что речь неизбежно должна была идти… об отравлении.
Нектер Патюрен наконец закончил прибираться. Потянулся к засвистевшему чайнику:
— Чаю выпьешь?
— Да нет, что-то не хочется.
Секретарь мэрии несколько секунд всматривался в ее испуганное лицо и наконец сказал:
— Ты думаешь, что я…
— Что ты отравил Мартена? Конечно, нет! Ни ты, ни Ален, ни Жеральдина, ни Удар, никто из тех, кто вместе с ним пил чай или ел ромовый пирог в тот день, перед тем как он снова сел на свой велосипед. Мы все знаем друг друга много лет, почти сроднились. Мартен, наверное, глотнул дигиталина раньше. Или потом. Но если Мартена убили, то, может, из-за того, что он…
У Савины пересохло в горле, и она не смогла договорить. Нектер не решился снова предложить ей чаю. Ему даже неловко было доставать свои пакетики с сушеными листьями.
— Из-за того, что он?..
— Из-за того, что он что-то узнал, — одним духом выпалила Савина. — Насчет Амандины и Тома. Помнишь, он хотел со мной об этом поговорить? Он сказал это при всех, но собирался еще что-то проверить… Что проверить, Боколом?
Нектер все же решился выдвинуть ящик и бросил в кипяток несколько черных листиков.
— Возможно, у меня есть версия… По крайней мере, есть о чем подумать. Вот, посмотри.
Из другого ящика он вытащил папку, открыл ее и разложил на столе десяток фотографий. Заинтригованная Савина присмотрелась и на всех фотографиях узнала Тома, его светлые волосы, его голубые глаза. Том на велосипеде, Том с гитарой, Том на пляже…
— Что скажешь? — спросил Нектер.
Савине показалось, что секретарь мэрии мысленно варит из снимков какое-то зелье, в точности как заваривает свой чай из сушеных трав.
— Ну что… Это фотографии Тома.
Нектер пригубил чай.
— А вот и нет… Не угадала!
— Что значит — не угадала? Я способна узнать Тома, я опекаю его и Амандину с тех пор, как Том родился.
Нектер снова превратился в Боколома, заговорил самую малость быстрее и отчетливее:
— Савина, ты решишь, что это бред, но мальчика на фотографиях зовут Эстебан. И это… сын доктора Либери.
Савина осела на ближайший стул.
— Вот это да… Ты уверен? Где ты нашел эти снимки?
Инспектор Боколом скромно торжествовал, мелкими глоточками потягивая чай.
— Просто-напросто заглянул на страничку Мадди Либери в фейсбуке. Она там всю свою жизнь рассказывает.
Савина наморщила лоб — это означало, что она пытается соображать с максимальной скоростью, на какую способна.
— Тогда, если я правильно понимаю, этот мальчик и Том — близнецы… или настоящие двойники. Это многое объясняет… Начиная с того, почему она так смотрит на Томми.
— В одном ты права, — согласился Нектер, — судя по фотографиям, Том и этот Эстебан поразительно похожи, до оторопи… Вот только они никак не могут быть не близнецами. Просто-напросто потому, Савина, что эти фотографии из фейсбука — десятилетней давности, посмотри внимательно. И посчитай. Эстебану Либери сейчас двадцать лет.
Лоб Савины собрался в складки. Она пыталась найти разумное объяснение.
— Фотографиям десять лет? И что это может означать? Что у нашей милой докторши синдром опустевшего гнезда? Ее малыш Эстебан вырос, покинул дом, она затосковала и положила глаз на мальчика, который напоминает ей сына… Примерно как мужчина влюбляется в ту же самую женщину, но желательно на десять лет моложе.
Синдром опустевшего гнезда?
Нектера это, похоже, не слишком убедило.
— Видишь ли, Савина, когда Боколом удит истину, его девиз: «Случайностей нет, есть лишь стечения обстоятельств!» Все детали в конце концов соединяются. Вот, например, почему докторша Либери поселилась именно в той деревне, где живет двойник ее сына?
Савина от восторга присвистнула.
— Потому что… Потому что знала, что он здесь живет? Она поселилась здесь только из-за этого сходства? Полнейший бред, да?
— Да, полнейший бред, но еще глупее верить в случайность. Всегда существует разумное объяснение. Почему бы сходство между мальчиками не объяснить попросту тем, что матери-то у них разные, а отец один? Вот что подсказывает мне интуиция.
— А интуиция Боколома…
— Всегда уводит в неверном направлении. А значит, Савина, все просто: если хочешь найти верное объяснение, выслушай меня и сделай выводы, противоположные моим.
И он с притворно раздосадованным видом допил свой чай.
— До этого пока дело не дошло, Боколом, — без малейшего сочувствия отрезала Савина. — Пока что мы всего лишь придерживаемся фактов. Ты выудил еще какие-нибудь странные случайности, ловец истины?
— Да. Например, я узнал из сети, что Мадди Либери состояла в бельгийской ассоциации «Колыбель Аиста», список всех ее членов есть в открытом доступе. Эта ассоциация во Франции запрещена — видимо, из-за полемики с лигами, выступающими против абортов и искусственного оплодотворения. Я немного почитал, и у меня такое впечатление, что для них мир делится пополам… Как бы тебе объяснить? Вот, например, давай возьмем такой случай: УЗИ показывает, что ребенок будет болен нанизмом, и одни считают, что при таком прогнозе надо прерывать беременность, и тогда мы вскоре будем жить в мире без карликов, но другие считают, что если отказываться от детей-коротышек, то может случиться так, что настанет время, когда все будут одного роста. Первые — это…
Савина подняла руку, чтобы остановить Нектера, пока он не начал подробно излагать свою теорию.
— Ладно, я поняла. Я со своими полутора метрами чудом уцелела! И в каком же лагере твоя «Колыбель Аиста»?
— Ясно, в лагере рационального подхода.
Оба немного помолчали. В конце концов, нечего удивляться, если женщине-врачу не нравятся лиги против абортов. Нектер встал и с пустой чашкой направился к раковине.
— Савина, я продолжу искать. Давай вечером встретимся и обсудим? В Бессе тебе удобно? На террасе «Потерны»?
Вполне логично, подумала Савина. Нектер живет в центре Бесса, над лавкой своей сестры, в пятидесяти метрах от «Потерны». Вот только именно там ей назначил встречу Мартен Сенфуэн.
— Но… пообещай мне, что будешь осторожен, — пробормотала Савина.
— Обещаю. Никаких велосипедов. Спорту — нет! Я поберегу силы, разве что пару-тройку марок приклею… и пойду ловить истину. — Патюрен улыбнулся Савине. — Ты очень удивишься, когда увидишь, как Боколом умеет насаживать наживку… и как далеко он может закинуть удочку.
17
Я с трудом выехала из двора жандармерии в Бессе. Вырулить на улицу мне помогла молоденькая, не старше двадцати лет, и совершенно очаровательная девушка в форме. Все-таки люди куда надежнее, а главное, приятнее парковочных радаров.
— Все время прямо, мадам, и проедете как по маслу!
Жандармы были очень любезны.
Помахав девушке, я вырулила на дорогу, ведущую к Мюролю. Просто гора с плеч.
Жандармы раза три, не меньше, повторили, что мне беспокоиться не о чем.
Вы здесь ни при чем, доктор, у Мартена Сенфуэна не было проблем с сердцем, вы никакой ошибки не совершили. Больше мы вам пока ничего сказать не можем, просто хотели вас успокоить.
Спасибо!
Хотя я так ничего и не поняла. Если у Мартена Сенфуэна не было никаких проблем с сердцем, что же тогда произошло?
Жандармы меня успокаивали, улыбались, но вели себя как-то странно… Кружили, как мухи перед грозой, будто… будто Мартена Сенфуэна… убили!
Я старалась больше об этом не думать. Поскольку меня ни в чем не обвиняли, эта история не имела ко мне никакого отношения. Я смотрела на Пюи-де-Дом вдали, на его причудливую вершину, напоминающую спину слона. В том месте, где должен быть слоновий череп, торчала радиовышка. Я попыталась поймать какую-нибудь мелодию, все равно что, лишь бы выкинуть из головы визит в жандармерию и сосредоточиться. Треклятую флешку я так и не нашла, однако не верилось, что ее могли у меня украсть. Наверняка сама куда-то засунула и забыла.
Я въезжала в Мюроль, когда овернское радио перестало трещать. Эфир заполнила гитара Жан-Жака Гольдмана. Я сдвинула начало приема пациентов, не зная, долго ли жандармы меня продержат, и теперь предстояло как-то убить целый час. Сразу направиться в кабинет или смотаться домой, выпить кофе, проведать Габи, он, наверное, еще валяется в постели? Пока я думала, Мюроль остался позади, и моя машина бодро петляла по виражам вдоль реки. Всего-то пять километров наверх, может, Габи уже включил кофеварку…
Гитара Гольдмана все еще звучала, когда я увидела указатель с надписью «Фруадефон». Передо мной мост, справа источник с красной водой, внизу ферма Амандины.
Ничто не заставит забыть о тебе.
Дверь фермы была открыта.
И, не раздумывая, не пытаясь понять, что это взбрело мне в голову, я остановилась.
Амандина Фонтен ждала меня на пороге. Не заметить мою машину, припаркованную во дворе, было невозможно. Я намеренно не стала скромничать, подкатила, как врач на срочный вызов, затормозила, шурша гравием.
— Что-то случилось, доктор? — спросила Амандина.
Притворялась она или на самом деле забеспокоилась?
— Нет, не волнуйтесь, ничего такого. Я просто позволила себе заглянуть… по-соседски. Я каждый день проезжаю мимо вашего дома. Вот и остановилась, чтобы узнать, как дела.
Амандина смотрела недоверчиво. Я догадывалась, что она мне откажет, если я попрошу разрешения войти в дом. Что ж, моя врачебная сумка давала мне кое-какие права. Не оставив хозяйке выбора, я решительно направилась ко входу, и, к моему удивлению, она посторонилась.
Я как бы между прочим спросила:
— Том сейчас дома?
— Нет, он поехал в бассейн, на велосипеде.
— Вот и хорошо, — оглядывая большую комнату, отозвалась я, не зная, что сказать дальше.
Взгляд пробежал по стопкам неглаженого белья и неубранным со стола тарелкам. В солнечных лучах, падавших через распахнутое окно, блестели открытые банки с вареньем. На скомканные кухонные полотенца налипла кошачья шерсть. В явно давно нетопленном камине были свалены в кучу книги, газеты и игрушки. Наконец я продолжила:
— Вообще-то я пришла к вам, Амандина.
— Ко мне? Почему?
— Потому что я врач. Я наблюдала за вами на кладбище, вы едва держались на ногах.
Амандина отлепилась от стены и выпрямилась, будто задремавший у Букингемского дворца часовой, которого на этом застукали.
— Это все жара и волнение. Теперь все прошло.
— Вам виднее.
Я поглядела на ранец Тома, валявшийся в углу комнаты, на полуободранные обои — как будто Амандина собралась было их переклеить, а потом передумала, — на стоявшие тут же на полу ящики с землей и какими-то непонятными растениями.
— Доктор, я лечусь сама. Мне казалось, я внятно это объяснила.
И для того, чтобы это стало еще более ясным, она указала взглядом на ящики с травами. Скорее всего, она соединяла лечение травами с гомеопатией. Воспользовавшись тем, что она отвлеклась, я продолжала оглядывать комнату. На стуле были свалены грудой определители горных цветов и грибов. На стенах постеры: пляж с выведенными на песке словами save the planet, дерево в форме сердца, земной шар в виде бомбы — тик-так, тик-так. Тут же приколоты кнопками листки бумаги с переписанными от руки стихами: «Воспарение» Бодлера, «Столько лесов» Превера, «Час свиданья» Верлена, «Txoria txori»…
«Txoria txori»?
Я вздрогнула от неожиданности.
Это самое известное стихотворение на баскском языке, дети в школе учат его наизусть. Эстебан тоже его знал, и песню «Txoria txori» умел играть на гитаре, даже сочинял новые аранжировки. Как этот текст оказался здесь, на стене овернской фермы? Амандина и Том привезли его из Сен-Жан-де-Люз? Почему именно это стихотворение? И на баскском? Ни Том, ни Амандина, наверное, ни слова на нем не знают.
В спину выстрелил голос Амандины:
— Чего вам надо, доктор? Скажу откровенно, что-то в вас меня смущает. Толком не знаю что. Может, то, как вы смотрите на моего сына. Или то, что вы слишком часто торчите около моего дома. В чем дело? Это социальное расследование, да? Вам кажется, что у меня недостаточно чисто? Что я плохо воспитываю ребенка? Вы на меня донесете куда следует?
Я замялась и из осторожности отошла подальше.
— Да нет, что вы, ничего такого… Вы… У вас есть туалет?
Амандина уставилась на меня. Она ни на секунду не поверила, что мне внезапно приспичило, она видела, что я тяну время, чтобы подольше за ней следить… Но как она могла отказать?
— В глубине сада есть яма.
— ???
— Я пошутила. По коридору первая дверь слева.
В туалете пахло сандалом — тлели курительные палочки. К стенам были прикреплены скотчем рисунки Тома, нарисованные в разные годы. Сколько я ни искала, ничего особенного не нашла, самые заурядные рисунки: солнышко, небо, поляны с цветами, зеленые вулканы, разве что на нескольких рисунках я увидела две фигурки побольше и одну маленькую — значит, у Тома есть папа. Разумеется, я с самого начала думала, что у Тома и Эстебана мог быть один отец. Но пришлось признать очевидное: для подобного сходства никакого родства не достаточно.
Я вгляделась внимательнее. Да нет, сколько ни разглядывай человечка, состоящего из палки и большой головы, он ничего не расскажет об отце Тома. Но на рисунке была дата: 19/05/2013. Тому было три года. Остальная часть стены была отведена под рисунки к празднику матерей… каждый год, чуть ли не с рождения Тома.
2013, 2014, 2015.
Я остановилась перед рисунком 2016 года, на нем были изображены две сидящие кошки, справа и слева от букета цветов, и написаны три слова.
Три слова, которые вонзились мне в сердце.
maite zaitut ama
Три баскских слова, которые Эстебан так часто произносил.
Я люблю тебя, мама.
Я как завороженная смотрела на рисунки следующих лет. 2017, 2018, 2019.
Те же надписи.
maite zaitut ama
Том узнал их не в Сен-Жан-де-Люз и не полгода назад, эти слова любви появились на его рисунках, когда ему исполнилось шесть лет, когда он научился писать. Но ведь он всегда жил здесь, в Оверни, родился в клинике в Иссуаре, это указано в его медицинской карте.
Почему Том писал на баскском? Эускара, язык басков, — один из самых сложных и самых закрытых языков мира, ему учат только в Стране Басков, за ее пределами практически никто на нем не говорит.
Я вышла из туалета. На этот раз я сама с трудом держалась на ногах.
— Все в порядке, доктор? — ледяным тоном спросила Амандина.
Она стояла, прислонившись к дымоходу.
Нет, не все… Я знала, что у меня не будет другого случая вернуться на ферму. Если мне суждено узнать правду, то здесь и сейчас.
— Да, все хорошо… Не ожидала, что ваш сын пишет по-баскски.
Амандина и глазом не моргнула.
— Ну и что?
— Я прожила там десять лет. Том говорит на баскском?
— Доктор, по-моему, вас это не касается.
Я не сдавалась. Мне больше нечего было терять.
— Так вы баски?
— Прошлым летом мы на неделю съездили в Сен-Жан-де-Люз.
— И ваш сын за неделю выучил язык?
Амандина смерила меня взглядом. На этот раз война была объявлена.
— А что, если он особо одарен к языкам? Что вам нужно?
Что мне оставалось — я выпалила:
— Защитить его, ничего другого. Через два дня, 28 февраля, у него день рождения.
— Спасибо, я в курсе. Поверьте, он получит подарки, и пирог у него будет, можете так и написать в своем отчете для социальных служб.
Ну, была не была, я бросилась с головой в омут.
— У меня был сын, его звали Эстебан, он очень похож на Тома. Сейчас ему исполнилось бы двадцать.
Амандина наставила на меня перепачканный в саже палец:
— Почему вы говорите «его звали»?
Что ж, если я себя топлю, ничего уже не поделаешь.
— Он пропал. В день, когда ему исполнилось десять лет. Я не хотела бы, чтобы это повторилось с Томом.
Лицо Амандины исказила ярость.
— Чтобы это повторилось с Томом? Доктор, я могла бы расценить это как угрозу. Уходите! Уйдите из моего дома, уйдите из моей жизни и из жизни моего сына! — Она кивнула на дверь: — Прощайте, доктор, не до свидания.
Рука, которую она протянула мне, была совершенно черной.
18
17:30
Нектер опаздывал, на него это не было похоже.
Савина тревожно посматривала на часы. Она уселась на террасе «Потерны» в стороне от других, поближе к земляничным деревьям в кадках, отгораживавших ее столик. Бесс к вечеру стал оживленным, прямо как на долгих майских выходных. Ремесленники, пристроившись под фонарями, торговали домашней колбасой и медом, распродавали по дешевке шапки и шарфы — а вот цены на туристические палки и плетеные соломенные шляпы взлетели. В центре средневекового городка царило радостное настроение конца зимы, почти что конца войны, как будто люди, исполнившись непоколебимой решимости, отвоевывали у природы градус за градусом и теперь горды тем, что ценой их усилий повсюду и во все времена года торжествовало лето.
Савина не праздновала перемирие. Она подняла глаза на колокольню церкви Сент-Андре — может, на ее часах стрелки слишком торопятся?
17:37
Куда запропастился Нектер? Он никогда не опаздывает. Неизменно осмотрительный. Всегда приходит даже заранее — деликатность медлительных. Что он мог обнаружить? Не слишком ли он увлекся? Не попытался ли поддеть на крючок слишком большую рыбу? Не…
— Ты ничего не заказала?
Нектер!
Савина выдохнула с облегчением. Из-за кадки с земляничным деревом появился секретарь мэрии. На нем были большие солнечные очки, шляпа-боб, слишком короткие штаны, клетчатая рубашка и такие же носки. Нечто среднее между Фризон-Рошем и инспектором Гаджетом.[8]
Как ни странно, ей очень нравился его нелепый наряд.
— Тебя ждала.
— Тогда два пива. Потому что мне очень много надо тебе рассказать!
Возбуждение быстро спало. Нектер бесконечно долго сдувал пену со светлого пива, Савина тем временем ополовинила свой бокал.
— Короче, ты нашел что-нибудь про эту бельгийскую ассоциацию «Колыбель Аиста»?
Легкое дуновение, несколько облачков пены.
— Нет. Ничего. Не успел. Хотя трудился без устали.
— Не успел? — Савина чуть пивом не поперхнулась. — Тогда ускоряйся! Отчитывайся, Боколом, я не могу ждать до ночи!
Нектер пригубил пиво — осторожно, как трогают ногой слишком холодную воду, — и наконец решился заговорить:
— Сейчас увидишь, как Боколом берется за дело! Судя по странице на фейсбуке, Мадди в течение десяти лет жила в Сен-Жан-де-Люз, потом в Этрета, тоже десять лет. Я решил провести разведку в Сен-Жан-де-Люз. Позвонил прямо в полицейский участок. Сейчас коротко перескажу. Раздается звонок, там снимают трубку, и я говорю: «Алло, это лейтенант Леспинас из Бесса. У нас тут произошло убийство, и мне надо получить от вас точные сведения».
Нектер умолк и взглядом попросил у Савины поддержки.
— Вот это да, ты гений, Боколом! Давай дальше.
— Честно говоря, я не представлял, о чем спрашивать, но стоило мне произнести имя Мадди Либери, и языки у них развязались. Меня соединили с неким лейтенантом Ибаном Лазарбалем, который хорошо, даже очень хорошо был с ней знаком. Держись крепче! Эстебан, сын Мадди Либери, пропал июньским утром, десять лет назад, на пляже в Сен-Жан-де-Люз.
— Эстебан? Двойник Тома Фонтена? Пропал? И его так и не нашли?
— Нашли, Савина… нашли! Через месяц.
19
Ксеноглоссия.
Способность говорить на иностранном языке, которого человек не изучал.
Я остановилась за фруадефонским мостом, отъехав достаточно далеко от фермы, но не настолько, чтобы оказаться вблизи от дома. Мне надо было с этим разобраться до возвращения.
Случаи ксеноглоссии в мире многочисленны, признаны и доказаны, о них часто пишут в прессе, однако большинство случаев наука объяснить не может. Чаще всего это касается детей.
Я прокручивала страницу Википедии.
В отсутствие разумных объяснений нередко в этом видят чудо. Разве нельзя назвать самым известным примером ксеноглосии то, что произошло с двенадцатью апостолами в день Пятидесятницы, когда на них снизошел Дух Святой? Они заговорили на всех языках мира, чтобы нести по всей земле весть о воскресении Христа. Но, если не верить в чудо, тогда надо признать, что знание неизученного языка хранится в одной из зон мозга и что, если оно не приобретенное, следовательно, оно врожденное. Другими словами, оно принадлежит памяти нашего мозга, а значит, является реминисценцией прежней жизни.
Я запрокинула голову. Вулканы накренились, все небо перевернулось, его пронзили тысячи елей. Эстебан говорил по-баскски, не бегло, но достаточно, для того чтобы объясниться. Во Франции этим языком владеют меньше пятидесяти тысяч человек…
Мой разум устремился в Страну Басков, перенесся на десять лет назад.
Я не поверила полицейским из Сен-Жан-де-Люз июльским утром 2010 года, когда они показали мне тело утонувшего мальчика.
Я отказалась верить в версию несчастного случая, я отказалась верить во все очевидное.
Тогда как мне сегодня поверить в совпадение?
Как не верить, что Эстебан не умер?
Что он все еще живет где-то в голове Тома.
20
Нектер отхлебнул для храбрости изрядный глоток пива и повторил:
— Да, Савина, да, Эстебана нашли. Через месяц, в нескольких километрах от пляжа Сен-Жан-де-Люз. Он утонул. У Лазарбаля все еще дрожал голос, когда об этом говорил, десять лет спустя. Они искали его везде: сообщения о розыске по всему юго-западу Франции и даже в Испании, поиски свидетелей, облавы в окрестных лесах. Они отработали все версии: несчастный случай, побег, похищение. И месяц спустя все закончилось совершенно очевидным образом, так, как изначально и предполагали, — он попросту утонул. Океан в то утро был неспокойным, течения сильные, чем эксперты и объяснили то, что тело Эстебана было найдено в трех километрах от Большого пляжа в Сен-Жан-де Люз четыре недели спустя.
Похоже, на Савину это сильно подействовало. Нектер знал, что ее единственной миссией всегда было спасать детей. Бокал с пивом дрожал в ее руке. И все же она сумела выговорить:
— Тело… в воде… целый месяц. Как они его опознали?
— Это было тело десятилетнего мальчика. На нем были синие плавки-шорты. Этого уже было достаточно для опознания. Но, как ты догадываешься, они сделали тесты ДНК, Лазарбаль подтвердил мне: это действительно оказалось тело Эстебана Либери. Даже если…
Боколом потягивал остаток пива нехотя, как насытившийся младенец.
— Даже если?.. — поторопила его Савина.
Еще три глоточка.
— Даже если его мать, Мадди Либери, с этим так и не смирилась. Она продолжала говорить о нем так, будто он просто исчез. Она заказала несколько анализов и контрольных анализов ДНК, но все они подтвердили, что это в самом деле тело ее сына. Тем не менее она так и не поверила в несчастный случай и осталась в убеждении, что ее сына похитили.
— То есть… что его убили?
— Именно!
Они довольно долго сидели в задумчивости. Вот, значит, какой тяжкий секрет на душе у доктора Либери.
Смерть ее ребенка.
Тогда все прояснялось. Нектер выстроил в уме гипотезу и догадывался, что у Савины складывается та же самая: Мадди Либери где-то встретила Тома Фонтена — возможно, попросту увидела в интернете его фотографию. Он был поразительно похож на ее сына. До такой степени, что она переехала и поменяла работу, чтобы быть ближе к нему. До такой степени, что ей хотелось говорить с ним, прикасаться к нему…
— Как ты думаешь, — бесцветным голосом прошептала Савина, — могла ли Мадди Либери так сильно хотеть, чтобы ее сын был все еще жив… что она стала бы искать другого мальчика, искать ему замену? Даже… десять лет спустя?
Нектер не ответил. Он смотрел на пчелу, кружившую между пустыми бокалами и красными ягодами земляничного дерева. Терпеливо дождался, чтобы она опустилась на стол и погрузила хоботок в сладкую каплю, а тогда с удивительным проворством схватил свой бокал, перевернул его и накрыл пчелу.
Савина глазам своим не поверила. Кто это перед ней — Нектер или реинкарнация Счастливчика Люка?[9] Но пока она обдумывала ироническое замечание, которое могла бы отпустить, в кармане у нее зазвонил телефон. И, как только она ответила, в ухо ей так завопил перепуганный голос, что она едва не оглохла:
— Савина? Это Амандина!
21
Вечер неспешно окутывал вулканы. Кратеры на фоне оранжево-красного неба походили на аквамариновые ожерелья из соединенных между собой островков-бусин. Призрачный архипелаг. Черные камни Фруадефона, которые весь день накаляло упрямое солнце, казалось, наконец смогли дышать. И Том тоже отдышался — он только что одним махом взлетел от Мюроля до Фруадефона. Пятьсот метров в бассейне он уже проплывает, осталось только бегом заняться — и он готов участвовать в соревнованиях по триатлону на озере Шамбон!
Он прислонил велосипед к сырому граниту источника, но красную воду, которая текла из медного крана, пить не стал. Мама ему запретила. Хотя со двора фермы он часто видел, как гуляющие, особенно старики, наполняли свои фляжки. Конечно же, он, как и все местные, знал легенду…
Черная точка летела над горной дорогой немного выше Фруадефона. Сначала она была не больше мошки, потом, по мере приближения, росла и, наконец, стала точно такого же размера, как он сам.
И велосипед такой же! Разве что поновее, переключатель скоростей не ржавый, и все стальные спицы в колесах блестят.
Велосипед остановился. Вот хорошо! Том был единственным ребенком во всей деревушке, так что появление друга, пусть даже и выдуманного, его радовало. Он помахал рукой, и мальчик ответил тем же. Тому по-прежнему казалось, что он видит в зеркале свое отражение, которое разговаривает и крутит педали!
— Привет, Том, — сказало отражение.
— Привет, Эстебан, — немедленно отозвался Том.
Отражение тоже прислонило велосипед к источнику и недовольно сощурилось:
— Я не Эстебан! Я тебе это уже говорил в прошлый раз, в бассейне. Разве я похож на утопленника?
— Тогда как тебя зовут?
Отражение замялось, как будто его имя было самой страшной тайной, потом все же согласилось:
— Ладно, если тебе так хочется, называй меня Эстебан.
— Ну вот, другое дело! — Том просиял и тут же с завистью посмотрел на новенький велосипед. — А куда ты едешь?
Эстебан разжал пальцы. На ладони блеснула монетка в один евро.
— В Мюроль, за хлебом. — И тут же сжал кулак.
— Можно мне с тобой сгонять?
— А я-то думал, что я привидение!
— Привидение или кто, но вниз велосипед сам катится, а в гору тебе придется еще и педали крутить.
— Ты и правда ненормальный. Если бы я десять лет назад утонул, как бы мы сейчас с тобой разговаривали?
Том вздохнул.
— Я тебе уже объяснял. Ты умер, когда я родился, и твоя душа поселилась во мне… И ты объявился перед моим днем рождения, а сейчас живешь у меня в голове — как сон или, точнее, кошмар.
Эстебан снял рюкзак, положил его на край чаши.
— Очень мило! Так я, значит, страшное видение? — Открыл рюкзак, вытащил пачку шоколадного печенья и бутылку кока-колы. — Хочешь? Твой кошмар не так уж плох, а?
Том кивнул, откусил печенье — вполне настоящее! Эстебан тоже ел, и Тома несколько смутило, что у призрака такой хороший аппетит. С минуту они не могли придумать, что бы такое сказать, и молча поочередно отхлебывали колу. Том огляделся: выше — дома Фруадефона с закрытыми ставнями, прямо под ними — его дом, а вокруг пастбища, покрытые цветущими, не совсем еще уснувшими одуванчиками и маргаритками. Он невольно вздрогнул — не так далеко собирали нектар несколько пчел. Рука у него дернулась, кола пролилась за воротник.
— Черт!
Эстебан внимательно наблюдал за ним.
— Боишься пчел?
— Да, — признался Том. — Доктора говорят, это апифобия. И скоро моя жизнь превратится в ад. Обычно они появляются в мае, но из-за потепления вылетели уже сейчас, в феврале. Ты себе представить не можешь, как я замучился.
Он попытался рукавом пуловера вытереть с шеи колу, но липкая жидкость уже затекла под одежду.
— Хотя, думаю, очень даже представляешь, ведь ты же сам и спихнул на меня этот кошмар.
— Получается, я во всем виноват? Спасибо!
Том вспомнил медово-овсяный шампунь, которым Эстебан мыл голову в бассейне.
— Не за что. Тебе просто повезло, что ты призрак, вот теперь тебе и не страшно, что тебя ужалят. Может, потому и не вспоминаешь об этом.
— О чем?
— О том, что боишься пчел.
Эстебан убрал в рюкзак печенье и колу, помолчал и ответил:
— Знаешь, я потом об этом думал. После бассейна то есть. Наверное, я глубоко копнул и воспоминания вышли на поверхность… Я вижу… Я вижу игру в прятки… Кругом горы, вдали море, река, коровы… И еще я вижу пять ульев, только я не знаю, что это ульи, я думаю, что это собачьи будки. И тогда я решаю спрятаться, и…
Том захлопал в ладоши — и чтобы похвалить, и чтобы тот перестал рассказывать.
— Хватит, получаешь высший балл, можешь не продолжать, это не лучшее воспоминание ни для тебя, ни для меня.
Вдевая руки в лямки рюкзака, Эстебан в упор взглянул на Тома:
— А ты-то как можешь помнить эти подробности? Если я был еще жив, значит, ты еще не родился.
Том прижал палец к губам:
— Мне кое-кто рассказал. Но это секрет!
Эстебан положил руки на руль. Посмотрел на часы.
— Как хочешь. Ну, я покатил, а то булочная скоро закроется. — Он подмигнул Тому: — Я всего лишь начинающий призрак, даже пройти сквозь закрытую дверь не могу! А тебе не помешает умыться, перед тем как вернешься домой.
По бежевому пуловеру Тома продолжали расплываться темные пятна колы.
— Не хочешь ополоснуться в источнике?
— Нет! Из него нельзя пить, и умываться нельзя.
Эстебан вскочил в седло велосипеда.
— У тебя совсем крыша поехала.
— Здесь все знают, — обиделся Том, — что эта вода…
— Берегись! Сзади! — крикнул Эстебан.
Том вздрогнул и обернулся. Над ним кружили привлеченные сладкими пятнами на пуловере пчелы. Он беспорядочно, как марионетка, у которой запутались нити, замахал руками, но пчел это только раззадорило. Эстебан хотел посоветовать ему стоять спокойно, но Том сорвался с места, надеясь, что пчелы отстанут.
Эстебан видел, как Том пересек дорогу, поднялся по склону и, оставляя за собой полосу примятой травы, побежал по лугу, полого спускавшемуся к ручью.
Его преследовали всего одна или две пчелы, которым хватило духу погнаться за этим бежевым сладким цветком, пытавшимся от них ускользнуть.
Том никогда в жизни так не мчался. Ни о чем не думая, он несся вниз по склону, с каждым шагом ускоряя бег, как обезумевшая стрелка часов, как катящийся шар, по пути набирающий скорость. Он не мог остановиться, его ноги разогнались и не послушались бы, бесполезно было себе приказывать. Пчелы не отставали, Том это чувствовал.
Он совершил большую ошибку, убежав от источника. И выбрал неверное направление, рванув напрямик через ближайший луг по крутому склону. Он надеялся таким образом отделаться от пчел, но куда бы он ни посмотрел — луг, целыми днями залитый солнцем, был покрыт лютиками, маками и одуванчиками. Стебли были по колено, и Тому казалось, что с каждым шагом он вспугивает сотни копошащихся в чашечках пчел, сейчас они, разъяренные, нападут на того, кто по неосторожности едва их не растоптал.
Сколько их гналось за ним? Проверять было некогда, Том точно знал, что не должен оборачиваться, должен бежать дальше.
Ручей внизу, совсем рядом. Только бы выбраться из этой цветущей западни — и он спасен. Том продолжал бежать, уже не понимая, слышит ли он собственное дыхание или жужжание пчел.
Вот он, ручей, сразу за оградой. Том проскочил между рядами колючей проволоки, почти не останавливаясь, раздвинув их на ходу. Руки были в крови, как будто он обдирал шиповник, ну и пусть, дальше, дальше. На мгновение он с ужасом подумал, что его преследуют не пчелы, а осы, привлеченные запахом крови, и теперь ему не уйти…
Не думать об этом! Их притягивала не пара царапин, а кола, пролитая на пуловер, но стаскивать его было некогда. Том чувствовал, что пчелы кружат прямо над головой.
Плюх! Кроссовки оказались в воде. Это его единственный шанс! Мама будет в ярости, у него только эта пара и есть, надо доходить в них до конца зимы, ну и ладно. Вода уже до щиколоток, теперь Том на бегу не наступал ни на каких насекомых, но камни перекатывались под ногами, и он то и дело оскальзывался.
Он надеялся, что пчелы отстали, но ширина ручья не больше метра, всего один шаг в сторону, к растущим вдоль берега трифолям или ирисам, — и все сначала. Разве что бежать дальше, не сворачивая, до самого подлеска? В тени елей и каштанов весенние цветы еще не распустились, там он будет в безопасности.
Еще несколько метров. Старые кроссовки хлюпали, словно он бежал через лягушатник, бесконечный лягушатник, в котором вода становилась все холоднее по мере того, как он уходил все дальше под деревья. Теперь он точно спасся. Лес, по которому тек ручей, был совсем темным, ни одного цветного пятнышка, которое могло бы привлечь этих чудовищ… И все же он по-прежнему слышал жужжание, совсем близко, как будто где-то было подвешено гнездо, несколько загонщиц расставили ему ловушку, и рой его поджидает.
Надо забежать по ручью глубже в лес, тогда они в конце концов отстанут.
Но гул впереди почему-то не стихал…
А вода доходила ему уже до колен.
И вдруг он вспомнил название этого ручья, видел его на карте. Адский ручей. Ну и что это меняет? Не сдаваться, не останавливаться, прыгать с камня на камень, но остерегаясь, выбирая самые крупные, самые надежные, чтобы не упасть…
Увидев перед собой пропасть, Том не сумел восстановить равновесие, успел только понять, что гул, который он слышал, был шумом водопада. Он даже смог прикинуть его высоту, метров пятнадцать, в памяти мелькнуло название, Волчья Яма. Волчья Яма с острыми, будто клыки, камнями, на которые он вот-вот напорется.
А потом он упал.