Предчувствие
Ужин в «Супнице»
38
Савина мелкими глотками пила травяной чай.
— Спасибо, Ники!
Насколько она поняла, он заварил для нее чабрец с майораном и таволгой, добавив по чуть-чуть лакрицы и бадьяна. Нектер провозился с этим целую вечность, а ей, если честно, трудно было уловить разницу с обычным чайным пакетиком. Но вряд ли Нектеру понравилось бы такое признание — в его голосе она уже уловила крупицу горечи и чуточку обиды. Похоже, длинный монолог Савины о сложностях отношений между серфером Жонасом и его возлюбленной Амандиной не очень его заинтересовал.
Нектер только что повторил все с самого начала — рассказал о звонке в Сен-Жан-де-Люз, о хозяйке «Пекарни Ламии», о медовых канеле, которые Эстебан Либери покупал каждый день.
— Так вот, что-то здесь не сходится. Эстебан не мог одновременно быть апифобом и объедаться медовыми пирожными.
— А есть мёд — не способ отомстить пчелам?
Нектер возвел глаза к потолку мэрии и, не утруждая себя ответом, взял телефон и стал набирать номер. Перед тем как нажать на последнюю цифру, он сказал:
— Хотела, чтобы этим делом занимался Боколом? Тогда послушай и оцени.
Три гудка.
— Алло, Ибан? — И Нектер подмигнул Савине, давая понять, что назвать лейтенанта Лазарбаля по имени — тонкая стратегия, цель которой — расположить к себе собеседника, вызвать его на доверительный разговор с коллегой. — Это Эрве. Ты меня помнишь? Лейтенант Эрве Леспинас. Из Бесса.
И Нектер залился соловьем. Не спросил разве что про здоровье детишек, температуру воды на Большом пляже, скорость ветра и высоту волн.
Не тяни, Боколом, вздыхала про себя Савина. Давай ближе к делу!
— Ну вот, перехожу к тому, чем оправдано наше баско-овернское партнерство. У нас тут убийство. Отравление дигиталином. Мадди Либери может быть к этому причастна, так что надо бы поворошить, как говорится, ее прошлое.
Боколом, снова мысленно простонала Савина, а нормальным языком ты говорить не можешь?
Нектер вдобавок к своим актерским талантам решил поиграть еще и в сценариста и приступил к нескончаемому изложению всего, что он узнал про доктора Либери: усыновление ребенка, его увлечения и фобии, расписал по минутам утро, когда Эстебан исчез, упомянул пляж, полотенце, пуловер, эспадрильи, монетку в один евро, свой звонок в «Пекарню Ламии»…
— На всякий случай, — поспешил уточнить Нектер, — не то чтобы я проверял, хорошо ли ты выполнил свою работу, но лучше два раза пройтись тряпкой по стеклам, чем ни разу, верно? Так вот, я поговорил с подавальщицей, с хозяином, а потом и с хозяйкой, которая рассказала мне… про канеле!
Даже если лейтенанту Ибану Лазарбалю и показалось, что собеседник слегка перестарался, все же на него это произвело впечатление.
— Здорово, Леспинас. Вытащить все это десять лет спустя.
— Ты впервые от меня услышал о канеле?
Лазарбаль лишь усмехнулся:
— Ты все же не увлекайся. Скажем так: ты только что перешел в мой лагерь.
— Твой лагерь? Что за лагерь?
— Лагерь тех, кто всегда сомневался, что это был несчастный случай.
— И… много вас там?
— Теперь нас двое!
Следующую четверть часа занял монолог Лазарбаля, Нектер лишь изредка прерывал его междометиями, почерпнутыми из овернского фольклора.
— В самом начале, Эрве, когда Мадди Либери сообщила нам об исчезновении ее сына, мы остановились на трех гипотезах. Побег, утопление или похищение.
Гм….
— Разумеется, мы все предполагали утопление, это представлялось наиболее вероятным, мальчик просто-напросто ослушался матери. Но пока не было найдено тело, нельзя было пренебречь и остальными двумя возможностями. Впрочем, они очень быстро свелись к одной, ведь если десятилетний мальчик сбежал и его не нашли, то, значит, он или неудачно откуда-то свалился, и мы возвращаемся к несчастному случаю, или с кем-то неподходящим встретился.
Н-да….
— Три недели мы расклеивали листовки, давали на радио объявления на трех языках, французском, баскском и испанском, помещали фотографии в газетах… Думаю, в наших краях не осталось человека, который не знал бы, кто такой Эстебан Либери и как он выглядел. Когда двадцать девять дней спустя его тело нашли в воде около Урруньи, многие в нашей команде вздохнули с облегчением. Должен признаться, и я тоже, даже если «облегчение» не слишком подходящее слово.
Ага.
— Больше никаких тайн, никакого таинственного похитителя, державшего в страхе все семьи от Бордо до Бильбао. Мальчик утонул, просто утонул, и его тело снесло течением… Разумеется, мать не пожелала с этим смириться, ведь несчастный случай означал ее ответственность. Все четыре недели она с нами сотрудничала, мы были ее единственной надеждой, а тут она вдруг стала нас… доставать.
О-хо-хо.
— Да, Эрве, она всех достала. Вот зануда! Она работала врачом, деньги у нее были, и она нанимала адвокатов, чтобы все перепроверять. А те нанимали экспертов, которые городили невесть что. Например, утверждали, будто тело, если учитывать морские течения за тот месяц, не могло доплыть от пляжа в Сен-Жан-де-Люз до Урруньи.
Угу.
— Угу, вот именно. Но тело Эстебана нашли-таки возле Урруньи. Эксперты сделали анализ воды из его желудка, исследовали следы водорослей и планктона в его легких — все без толку. Они искали следы борьбы на его коже, но тело столько дней мокло в океане… Тем не менее частные судмедэксперты — да-да, они существуют — решили, что выявили подкожные кровоподтеки. По их мнению, это были следы сильного давления рук взрослого человека на предплечья мальчика. Мадди Либери категорически утверждала, что в то утро, когда он утонул, следов этих не было.
А?
— Большинство коллег отступились. Как ни крути, решать судье, а для него дело было прекращено. Ты же сам знаешь, адвокаты лают, а караван правосудия идет. Вот только есть и другая поговорка — «упрямый, как баск»! Почти такой же упрямый, как овернец, Эрве! А меня в этом деле с самого начала смущали мелочи. Например, так и не найденные эспадрильи. Мы все прочесали, на земле и на море, мы нашли бы их, если бы Эстебан оставил их на пляже и даже если бы он пошел в них купаться. Зато если он кого-то встретил, если этот кто-то оставил их себе… А еще я, как и ты, добрался до медовых канеле.
Да ну!
— Понимаешь, да? Усомниться в заключениях экспертов из-за пары эспадрилий и булочки за тридцать сантимов? Эту подробность все отбросили, тем более что в утро, когда случилась трагедия, Эстебан в булочной не показывался. Никто не хотел видеть, что мы имеем дело с противоречащими друг другу сведениями. Эстебан панически боялся пчел и запаха меда, здесь все свидетельства сходятся, я всех опросил: его школьных учителей, преподавателя сольфеджио, его психотерапевта. С другой стороны, если только хозяйка «Пекарни Ламии» не врет, Эстебан каждое утро покупал медовую булочку.
И?..
— И тогда из этого можно извлечь единственный простой и логичный вывод: Эстебан покупал эти булочки не для себя, а для кого-то другого.
— Для мамы?
Лазарбаль, удивленный тем, что его коллега наконец произнес настоящую фразу, пусть даже всего из двух слов, сделал короткую паузу.
— Нет, Мадди Либери всегда твердила, что ничего об этом не знала. Она считала, что Эстебан оставляет себе сдачу в награду за то, что каждое утро заходит в булочную, а потом бросает монетки в копилку.
— Так, значит, — Нектер снова сделался разговорчивым, — ты предполагаешь, что Эстебан между «Пекарней Ламии» и домом каждое утро с кем-то встречался? С кем-то… кто хотел есть?
— Вот именно! Ты, Эрве, пришел к тому же, к чему и я. Я поговорил с окрестными бездомными, но это ничего не дало. Ни дворники, ни те, кто с утра пораньше выгуливает собак, — никто ничего не видел. Я в конце концов решил, что мальчик стеснялся отказаться от подарка булочницы и выбрасывал канеле в ближайшую помойку.
Ну…
— Можешь предложить объяснение получше? Мадди Либери из-за этой загадки окончательно потеряла голову. Она зациклилась на том, что сына похитили, и всех достала, поскольку у нас не было версий. К тому же мы расклеили по всему побережью сотни листовок с фотографией Эстебана, невозможно было все их содрать. Стоило ей выйти из дома, и она видела лицо сына… Может, они даже и теперь, хотя прошло десять лет, где-то остались. В итоге она через несколько месяцев уехала в Нормандию, чтобы там начать новую жизнь. Надеюсь, сейчас ей получше. Знаю только, что с ней работал психотерапевт. Эстебан тоже ходил к психотерапевту… И когда я с этим психотерапевтом поговорил, у меня и зародилось сомнение — четвертая гипотеза, самая поганая из всех.
Нектер промолчал — не мог подобрать годное междометие.
— Самоубийство, Эрве!
Савина, не удержавшись, вскрикнула, и Лазарбаль удивился и насторожился:
— Там рядом с тобой кто-то есть?
— Нет-нет.
— А то знаешь, даже если срок давности вышел, все, что я тебе говорю, конфиденциально.
— Конечно, не переживай. Это всего лишь стажерка Ларош… Чаю мне принесла… А я его выплеснул, на кой мне ее чай?
— Ты какой-то странный, Эрве.
— Почему странный?
— Как будто ты мне не из участка звонишь.
И в ту же секунду, словно желая рассеять сомнения лейтенанта Лазарбаля, взвыла сирена. Машина жандармов пронеслась по тихой улочке и, взвизгнув тормозом, остановилась прямо перед мэрией. Нектер хотел бы задать баскскому лейтенанту еще несколько вопросов, и в первую очередь узнать имена психотерапевтов Эстебана и Мадди Либери, но жандармы уже были на крыльце.
— Я тебе перезвоню, коллега, тут срочное дело.
Они такой шум подняли — теперь Лазарбаль точно не усомнится, что говорил с полицейским.
Мгновенно сбежались узнать, в чем дело, все сотрудники мэрии, до того сидевшие по своим кабинетам. Сушняк, Жеральдина, Удар…
Трое жандармов вломились внутрь, не обращая ни на кого внимания. Первым вошел лейтенант Леспинас — борода взъерошена, форма расстегнута. И направился прямо к Нектеру.
Боколом струсил. Так они к нему? Его разоблачили? Но они бы не стали из-за этого являться с таким шумом. Да и Леспинас показался Нектеру просто… удрученным.
— Лесники, обходя Шодфурскую долину, заметили рядом с Клыком квадроцикл. А когда подошли к нему, услышали крик.
Нектер закусил губу. Савина, поддавшись безотчетному желанию его защитить, встала рядом.
— Крик?
— Да. Кричала твоя сестра.
— Астер?!
От изумления Нектер опрокинул чашку, травяная заварка растеклась по полу, у ног секретаря могли бы утонуть сотни муравьев.
— Не волнуйся, с ней все в порядке, — поспешно прибавил Леспинас. — Мы пришли не из-за нее, а из-за того, что́ она нашла.
Савина, Нектер и все служащие мэрии, которых теперь собралось не меньше десятка, замерли.
— Труп. В тридцати метрах от квадроцикла. Похоже, это Жонас Лемуан. И похоже, его убили.
39
Осторожно воткнув иглу в руку Амандины, я ввела ей двадцать миллиграммов валиума и сказала лейтенанту Леспинасу:
— Теперь она проспит до завтра.
Капрал Лушадьер, единственная женщина в участке, помогла мне уложить Амандину на кровать в ее спальне. Когда жандармы сообщили ей о смерти Жонаса, у нее началась истерика. Они вчетвером едва сладили с ней и срочно вызвали меня.
Том на первый взгляд никак не отреагировал. Закрылся у себя в комнате. Он явно слышал, что его отец умер, но неизвестно, что он из всего этого понял. Жандармы решили — пусть Амандина сама с ним поговорит, когда проснется. А до тех пор Лушадьер побудет с ними на ферме. Она, как оказалось, прослушала курс психологии. Лушадьер меня заверила, что у Тома все хорошо, он играет, она наблюдает за ним.
Я едва сдержалась. Лушадьер нет и тридцати. Записалась, наверное, на психфак, прослушала три лекции в аудитории вместе с тремя сотнями студентов, а потом бросила университет и поступила на работу в полицию.
— Я бы хотела увидеть Тома, — сказала я. — Я сумею найти слова. Я нужна Тому.
Но лейтенант Леспинас не позволил.
— Спасибо, доктор. Мы позвоним вам, если понадобится, а сейчас дадим поработать судмедэкспертам.
Вежливо дал понять, что я должна уступить им место. Гном Леспинас с его дремучей бородой явно был из тех, кто предпочтет погрозить пальцем, а не жать на спусковой крючок. Похоже, для него полиция — это десять процентов власти и девяносто процентов сочувствия. Он протянул мне мощную волосатую руку:
— Спасибо. Как бы там ни было, после второго за четыре дня убийства не пройдет и двух часов, как клермонская полиция выведет нас из игры.
Тем не менее жандармы тщательно обыскали дом. Что они рассчитывали найти в таком бардаке? Я неохотно направилась к двери. Если бы я постаралась задержаться, это показалось бы странным, к тому же я подозревала, что вскоре увижу их всех снова, меня ведь тоже допросят. Должно быть, то, как мы несколько часов назад сцепились с Жонасом, незамеченным не прошло. Кто-нибудь в деревушке непременно должен был нас услышать, Шове или кто другой, закрытые ставни не помеха… Но даже если это не так и свидетелей не было, Амандина, проснувшись, заговорит. Я подумала, не опередить ли ее, рассказав все жандармам.
Но что я могла им сказать? Что Жонас набросился на меня из-за того, что я привезла Тома на своей машине? Что я его привезла, потому что он похож на моего сына, но не только похож, лейтенант, это не простое сходство, а реинкарнация? И его отец наверняка был убит из-за этого — точно так же, как и Мартен Сенфуэн? Что вы говорите, алиби? Нет, у меня нет алиби — в то время, когда зарезали Жонаса, я была одна, на озере Павен.
Жандармам и в самом деле надо это слышать?
Пока они не обращали на меня внимания, были заняты делом — раскладывали по пластиковым пакетам все, что могло послужить орудием. Кухонные ножи, ножницы, отвертка, кочерга…
В конце концов лейтенант Леспинас обернулся и удивился, увидев меня:
— Что-то еще, доктор?
Я улыбнулась, покачала головой, показывая, что все в порядке, и вышла. Сколько времени у меня оставалось до того, как я окажусь в центре этого дела?
Час? Ночь? Сутки?
Я пересекла двор фермы, села в машину и тронулась с места.
Я знала, что́ мне следует сделать.
Я вошла в мэрию. Так и думала, что застану там неразлучную парочку. Самый странный дуэт расследователей: недоверчивая и энергичная соцработница и педантичный и хитрый секретарь мэрии сидели рядышком. Трудно их представить в одной упряжке, однако им это не мешает.
Я вежливо отказалась от горячего чая, который предложил мне Нектер Патюрен, отказалась и сесть, когда Савина Ларош придвинула мне стул. Спасибо, ничего не надо, пока что я всего лишь прошу их меня выслушать, не перебивая.
И я коротко изложила последние события, начиная с того момента, как Астер Патюрен нашла в Шодфурской долине труп Жонаса Лемуана. Рассказала, что Леспинас и его бригада вызвали меня, чтобы успокоить Амандину, и обыскивают ферму, пока не явились полицейские из Клермона, а Тома оставили под присмотром капрала Лушадьер.
— Вы о Женнифер, девочке из Сен-Виктор-ла-Ривьер? Ну-ну.
Савина Ларош явно ее знала. Похоже, она знала здесь всех и не держала Женнифер Лушадьер за Кей Скарпетту.[14]
Выбора у меня не было, пришлось играть в открытую. Мне нужны были Савина и Нектер, я уже поняла, что они далеко опередили полицейских. Я в нескольких словах рассказала, что произошло за день: Том с его велосипедом в моей машине, резкое вмешательство Жонаса, объяснение на ферме, долгая прогулка вокруг озера Павен…
— Короче, — закруглилась я, — у меня есть мотив и нет алиби, я идеально подхожу на роль преступницы.
— А от нас вы чего ждете? — спросила Савина.
Проницательная социальная работница догадалась, что я пришла клянчить. Я заметила, что Нектер Патюрен что-то пишет на листке и незаметно подталкивает его к коллеге, словно я ничего не замечаю или не могу прочитать записку вверх ногами.
Не доверяй ей
Не доверяй ей
Я пристально следила за Савиной Ларош, стараясь не пялиться на листок. Она в этом дуэте главная, Нектер — всего лишь исполнитель.
— После всего, что вы обо мне узнали, вы, должно быть, считаете меня ненормальной. Хочу вас успокоить — я не прошу вас верить мне, я вас прошу только мне помочь.
Это ловушка
Это ловушка
Савина едва взглянула на каракули секретаря мэрии.
— В чем помочь?
— Спасти Тома!
Нектер тут же спросил:
— Потому что вы думаете, будто ваш сын перевоплотился в этого мальчика? И что все повторится — побег, утопление… Простите, если вы пришли поговорить про реку в царстве мертвых, сансару, бесконечный круговорот проклятых душ и прочий бред, вы ошиблись адресом. Вам лучше обратиться к моей сестре, в магазинчик «Галипот», дом номер семь на площади Потерны, Бесс. Не промахнетесь.
И ухмыльнулся с довольным видом.
— Продолжайте, — сказала Савина, будто секретарь мэрии не вмешивался. — Почему Том в опасности?
Спасибо!
Я попыталась разом вывалить все остальное, все, что было на душе, зная, что у меня лишь один шанс ее убедить.
— Мы имеем дело с чудовищем! Монстром, который затаился в тени. Это он с самого начала все запрограммировал. Том станет следующей жертвой! И у нас остается только один день, чтобы его спасти. Понимаю, в это трудно поверить, но я знаю, что десять лет назад Эстебан стал жертвой этого хищника. Эстебан его знал! И сейчас он пытается нас предупредить, именно для того он и влез в голову Тома, он зовет на помощь! Для того чтобы… чтобы разорвать круг проклятия.
Поверь Боколому, у нее не все дома
Поверь Боколому, у нее не все дома
Савина Ларош не обращала внимания на лежавшую перед ней бумажку. Она вытащила сигарету, но не спешила закурить и не спешила мне верить. Она с вызовом смотрела мне прямо в глаза.
— Мадди, по меньшей мере в одном я с вами согласна: поблизости бродит убийца! Что касается всего остального — мне, закоренелому агностику, далекому от церкви, трудно будет такое переварить. Хотелось бы какое-нибудь более… научное свидетельство.
Более научное свидетельство? К сожалению, Савина, придется поверить мне на слово, я тоже лавирую между реальностью и…
— Тест ДНК! — внезапно воскликнула Савина.
У Нектера даже ручка соскользнула.
— Что? — недоуменно спросила я.
— Тест ДНК. Вы уверяете, что Том с вашим сыном похожи как близнецы и у них одинаковое родимое пятно? Давайте начнем с самого простого и посмотрим, что покажут результаты теста. Мадди, вы врач, мне незачем вам растолковывать.
Нектер написал вверх ногами, на этот раз — очень быстро:
Это бред!
Это бред!
Я лихорадочно соображала. Савина застала меня врасплох.
— Вы, наверное, сохранили одежду Эстебана? — продолжала Савина. — Я, как сотрудник социальной службы, смогу раздобыть личные вещи Тома… а ты, Нектер, как бывший полицейский, я уверена, сможешь достаточно быстро получить результаты. И тогда мы будем знать!
Что знать? Существует ли родственная связь между Томом и Эстебаном? Что ответить на такое предложение?
А если прагматизм Савины поможет все разрешить? Если существует рациональное объяснение?
Савина ловко увернулась, когда Нектер попытался пнуть ее ногой под столом, скомкала лежавшую на столе бумажку и даже не постеснялась заговорщически мне улыбнуться.
— Откровенно говоря, Мадди, чем мы рискуем, если вам нечего от нас скрывать?
40
— Я пришла к Тому.
На ферме осталась лишь капрал Женнифер Лушадьер. Ей было приказано дежурить там до вечера и перед уходом убедиться, что Амандина и Том хорошо себя чувствуют. Все остальные жандармы из бесской бригады отправились в Шодфурскую долину, прочесывать место преступления. Им удалось в точности восстановить путь Жонаса по тропинкам, закрытым для транспортных средств с мотором, затем его короткий пеший маршрут, когда квадроцикл был уже припаркован у подножия Клыка.
Никаких следов убийцы не нашли. Выследил он Жонаса или у них была назначена встреча? Леспинас склонялся скорее ко второму предположению: место уединенное, и мобильник Жонаса исчез. Но в этом случае убийца тоже должен был припарковаться поблизости, вряд ли он пришел пешком. Жандармы прочесывали местность, надеясь отыскать улику до того, как клермонская полиция перекроет всю долину и только маленькой капральше будет позволено работать нянькой в тылу.
Женнифер Лушадьер переминалась с ноги на ногу в дверном проеме.
— Савина, к сожалению, это невозможно.
Савина хорошо знала Женнифер, несколько месяцев ее опекала, когда та была еще подростком. Родители обратились за помощью в местную социальную службу: торговля наркотиками в лицее Аполлинера, прогулы, тусовки в кратерах. Кто бы мог подумать, что несколько лет спустя девочка окажется по другую сторону баррикад?
— Всего на пять минут, чтобы убедиться, что все в порядке. Я знаю этого мальчика.
— Не могу я никого впустить. Лейтенант Леспинас сказал мне, что…
Савина, уверенная в своем авторитете, перебила ее:
— Просто позвони ему, чего ты боишься? Ребенок только что потерял отца! Мы все в одной лодке. Ваша работа — найти убийцу. Моя — следить за тем, чтобы у этого мальчика крыша не поехала. Ты его оставила совсем одного в его комнате?
Женнифер Лушадьер робко кивнула.
— И что он делает? Спит?
Женнифер Лушадьер покачала головой.
— И ты торчишь здесь, вместо того чтобы с ним поговорить?
Савина Ларош резко ее оттолкнула. Она знала, что победила, что Женнифер уже не сможет ей помешать, но на всякий случай повторила:
— Я только хочу убедиться, что у Тома все хорошо и что ему ничего не надо. Но после этого ты ни на шаг от него не отойдешь и не станешь играть в телефоне в Call of Duty!
— Том? Том?
Савина тихо прикрыла за собой дверь. Том, стоя коленками на полу, играл с десятком расставленных перед ним фигурок из «плеймобиля». Савине показалось, будто она застала его врасплох и он что-то спрятал, едва она вошла, но, как ни всматривалась, увидела только пластмассовый парусник на вытертом синем ковре и десяток человечков на шарнирах вокруг него.
— Том, все в порядке?
Мальчик ответил ей неуверенной грустной улыбкой. Савина хотела бы поговорить с ним подольше, но задерживаться было нельзя, эта дурища Женнифер и впрямь могла позвонить Эрве Леспинасу. Кроме того, через четверть часа у нее назначена встреча с Нектером и Мадди Либери на парковке у Старой башни, за мэрией. И она пообещала им кое-что принести.
Не делала ли она прямо сейчас величайшую глупость?
Мадди Либери действительно сохранила вещи, принадлежавшие Эстебану?
Способен ли Нектер меньше чем за день получить результаты теста ДНК?
Ну все, хватит. Савина взглянула на кровать. Он был там, лежал рядом с подушкой.
— Том… Том, послушай, я хочу попросить тебя о небольшом одолжении. Можешь дать мне своего кита Монстро? Ненадолго, я его обязательно скоро верну.
41
Крохотную парковку у Старой башни уже окутали сумерки. Обстановка как раз для заговорщиков. Мюроль заволокло легким туманом, и старые камни сделались таинственными. Самое время появиться призракам, летучим мышам и ведьмам на метле. В лунном свете оранжевый «Колеос» Савины казался темным. Рядом с ним были припаркованы моя «Мито» и «Рено» Нектера.
— Вот! Миссия выполнена. — Савина протянула секретарю мэрии плюшевого кита в пластиковом пакете.
Мы с ней обсудили это и решили, что Монстро, несомненно, самая личная вещь Тома, на игрушке чуть ли не со дня его рождения собирались его волоски и слюна. Савина заверила меня, что без труда сумеет спрятать кита под курткой, не станет же Лушадьер ее обыскивать! Я открыла багажник и, в свою очередь, протянула Нектеру пакет:
— А это — от меня.
Я старалась улыбаться и выглядеть естественно, но в горле стоял комок. Я сложила в пакет десяток одежек Эстебана. Все, что он носил последнюю неделю перед тем, как исчез, и мне так и не хватило решимости ни постирать их, ни выбросить. Они еще долго хранили его запах. Потом запах выветрился, от него, как и от надежды, ничего не осталось. И все же Эстебан оставался в каждой складочке этих вещей. Я знала, что следы ДНК сохраняются десятилетиями и даже столетиями — в мельчайших капельках слюны, пота, мочи…
Нектер взвесил на руке пакет с одеждой и сурово посмотрел на меня:
— Вы все это берегли?
Он вздохнул, с бесконечными предосторожностями уложил пакеты на заднее сиденье машины и, распрямляясь, проворчал:
— Похоже, мир и в самом деле делится на тех, кто выбрасывает все, чтобы двигаться вперед, и тех, кто тащит на спине груз своей жизни.
Туман все поднимался, он покинул городок и собрался у подножия укреплений. Мюрольский за́мок, тонущий в дымке, напоминал готовую взлететь ракету.
— Ну да, Ники, — тут же подхватила Савина, — существуют слизни и улитки, креветки и литорины, одни ночуют под открытым небом, другие волокут за собой обоз, одни — перышки, другие — наковальни, но…
Я с любопытством наблюдала за этим странным дуэтом. С виду — давно сложившаяся пара, которая не хочет этого признавать. Те же условные знаки, те же ссоры, те же игры. Однако оба ничем не связаны. У них вся жизнь впереди.
— …Но мы, — продолжала между тем Савина, — пофилософствуем позже, налив себе по стаканчику. Ты уверен, что твой бывший коллега согласится сделать для нас тесты ДНК?
— Бурсу? Уверен! С тех пор как я ушел из полиции, мы с ним каждую неделю созваниваемся. Он живет в Руайя рядом с гротом Прачек, мы с ним состоим в одном клубе филателистов, только он собирает марки с пещерами.
Мы несколько секунд помолчали. Что можно сказать после такого?
— Нерушимая солидарность марочных психов! — не утерпев, все же заметила Савина.
Нектер Патюрен собирался, не откладывая, отвезти образцы своему коллеге. От Мюроля до Руайя тридцать километров, но он так осматривал свою машину, будто готовился к ралли «Париж — Дакар». Проверил давление в шинах, отладил фары…
— Это я-то псих? — ворчал Нектер, изучая состояние резинки на дворниках. — Вы меня просите сравнить ДНК близнецов, родившихся с разницей в десять лет, а псих, выходит, я!
42
Патюрен на своем «Рено» подкатил к крутому повороту. Отсюда открывался один из самых красивых видов, но это был и один из самых опасных участков пути между Бессом и Руайя.
Черт!
Нектер в последнюю секунду успел одной рукой выкрутить руль, машина вильнула, но выправилась.
Черт, черт, черт!
Он чуть не убился, а Лазарбаль по-прежнему не брал трубку.
Прижав телефон к уху, Нектер продолжал слушать гудки. Потом оставил еще одно сообщение: «Ибан? Это Эрве Леспинас из Бесса. Срочно перезвони мне». Он звонил Лазарбалю не меньше десяти раз, а это сообщение было пятым. Он попытался связаться с полицейским из Сен-Жан-де-Люз, как только жандармы, сообщив о смерти Жонаса Лемуана, покинули мэрию. Как раз перед тем, как Нектеру пришлось отключиться, лейтенант Лазарбаль начал рассказывать ему, что и Эстебан, и Мадди наблюдались у психотерапевтов и что у него есть четвертая гипотеза: самоубийство ребенка.
В мэрии Нестер с Савиной пробежались по сайтам. Самоубийства детей младше десяти лет — редкость, и все же такое бывает. Более десяти случаев в год. Угрозы покончить с собой — меня все это достало, я себя убью, — напротив, встречаются часто, у одного ребенка из семи, но к реальным попыткам самоубийства почти никогда не приводят. У детей сложная концепция смерти: до шести лет ребенок не отличает смерть от сна, с шести до десяти не воспринимает ее как окончательный уход, представление же о неведомом после смерти складывается намного позже и связано с семьей, потерями, воспитанием, религией.
Вывод: предположение о самоубийстве Эстебана можно было расценивать как вполне правдоподобное. Разумеется, Нектер мог поговорить об этом напрямую с доктором Либери, но Боколом такими методами не действовал. Он предпочитал сначала собирать доказательства, шарить, разнюхивать, пополнять досье. А затем, когда боеприпасов достаточно, штурмовать. Мадди Либери не все им сказала, он был в этом уверен, и интуиция призывала его к осторожности.
Довериться ли ей?
Дорога продолжала петлять, крутые повороты следовали один за другим. Но ему нужно было дозвониться, а одной рукой невозможно и руль крутить, и скорости переключать, так что Нектер продолжал катить на второй, и мотор ревел, как только он превышал сорок километров в час. Он ненавидел современные гаджеты, всякие наушники, гарнитуру и прочее. Он обвинял навигаторы в геноциде, в исчезновении бумажных карт, они убили их точно так же, как мейлы и смс — бумажные письма и, что было еще серьезнее, конверты с марками!
Чтобы сделать очередной звонок, Нектер сбросил скорость ниже тридцати километров в час, мотор «Рено» зашелся в кашле, машина задергалась.
Да что ж такое!
Астер тоже не отзывалась!
По словам жандармов из Бесса, именно она нашла тело Жонаса Лемуана. Полицейские все еще ее не отпустили? Почему? Тело обнаружено уже больше четырех часов назад.
Наконец-то Руайя.
Никогда еще Нектер не тратил столько времени на тридцать километров, отделяющих Мюроль от курортного городка. Он припарковался у прачечной, в двух шагах от грота и реки Тиртен, как и условился с Бурсу. Выбрался из машины и мгновенно продрог. С полудня температура упала больше чем на десять градусов. Северный ветер дул все напористее, все сильнее, казалось, он свистит между двумя ледяными порывами: ну вот, я прилетел, зима может начинаться!
Бурсу, похожий в своем пуховике на растолстевшего енота-полоскуна, бросился ему навстречу. Они были знакомы больше тридцати лет. Сблизились еще в полиции Клермон-Феррана: когда другие жандармы с саблей наголо рвались в атаку, они оставались в тылу, создавали заслон, прикрытие. Нерушимая дружба последних в связке! И с тех пор оставались друзьями, еженедельно обмениваясь марками в клубе филателистов. Нектер пообещал Бурсу в обмен на небольшую тайную услугу редчайшие экземпляры марок с изображением вьетнамской пещеры Шондонг.
— Поскорее, Нектер, — взмолился Бурсу, дуя на руки. — Я уже задубел, и в полиции бардак.
Нектер со всем доступным ему проворством вытащил с заднего сиденья «Рено» оба пакета. Он заранее объяснил бывшему коллеге, что от него требуется: обычный анализ ДНК, сравнение двух образцов.
Бурсу с удивлением разглядывал сквозь прозрачный пластик плюшевого кита и полученную от Мадди Либери одежду Эстебана.
— Ники, это еще что? Это для тебя надо? Хочешь узнать, ты ли отец?
Нектер не стал спорить. Если Бурсу подстегнет мысль, что он, Нектер, способен делать детишек направо и налево… Позже, когда эта история закончится, он все ему объяснит.
— Извини, пока не могу ничего сказать. Можешь поторопить с результатами?
Бурсу посмотрел на приятеля с любопытством, как будто старался разглядеть неисправимого бабника, скрывающегося под маской мирного филателиста, которого он знал столько лет.
— Завтра утром тебя устроит? Я могу подготовить образцы сегодня вечером, и все сведения еще до полуночи по электронной почте отправятся в Пекин. Мы с ними так договорились. Днем мы ведем расследование, ночью они анализируют данные. Научная экспертиза — это как прививки или всякие пластиковые штуки, за ту же цену ты получишь вдвое больше, если договоришься с китайцами!
Нектер преувеличенно изумился тому, насколько изменилась его профессия с тех пор, как он с ней расстался.
— Надо же! А кстати, насчет сегодняшнего убийства. У твоих коллег что-нибудь есть?
— Клермонская криминальная полиция на месте, в Шодфурской долине. — Бурсу снова подул на руки и потер их так, словно хотел добыть огонь. — А я лучше посижу в тепле в лаборатории. Думаю, они будут в потемках искать с карманными фонариками и простудятся.
— Совсем ничего не можешь сказать?
— Нет, Ники, извини. Я и так уже рискую с этими двумя подарочками от твоих крошек. Да и все равно, по-моему, они пока топчутся на месте. Знаю только, что сейчас они проверяют, чем занималась все это время та, что нашла тело.
Нектера окатило жаром. Похоже, бывший коллега не знал, что речь шла об Астер.
— Как я слышал, — продолжал Бурсу, — у них там что-то не сходится — провал больше чем в двадцать минут с того момента, как она нашла тело, и до того, как подняла тревогу.
43
Мы с Савиной Ларош остались стоять на парковке, сунув руки поглубже в карманы и замотавшись шарфами. Я смотрела, как машина Нектера Патюрена сворачивает за угол улицы Жассаге и удаляется. Савина тоже проводила глазами «Рено», из темноты на мгновение выступили ряды елок, обнявшихся, будто любовники, ослепленные светом фар, и снова ушли в ночь.
Мне надо было найти слова, чтобы поблагодарить ее.
— Нектер, наверное, крепко вас любит, раз согласился это сделать.
Савина обернулась, удивленная:
— Что вы имеете в виду, говоря, что он меня «крепко любит»?
Я ступила на скользкую почву… Кстати, холод был такой, что жди гололеда. Я откатилась назад.
— Насквозь пробирает. Так это не сказки? В Оверни все же бывает зима?
Социальная работница улыбнулась. Она держалась молодцом, но я догадывалась, что она под своей курткой и оранжевым шарфом замерзла не меньше, чем я. И тут я поняла, чего мне хочется, и, не задумываясь, высказала это.
— Может, посидим где-нибудь, погреемся? Выпьем чаю, поедим супа или алиго, что угодно, лишь бы не мерзнуть.
Она ненадолго задумалась.
— Пойдем в «Супницу». Вам точно понравится. Это рядом, и трехсот метров не будет.
Савина вытащила сигарету, и я, пока она прикуривала, воспользовалась этим, чтобы слегка отстать и позвонить Габи. Я вернусь довольно поздно. Не жди, ужинай без меня. В холодильнике есть буррито, разогрей себе. Габриэль и не возражал, и не возмущался. Сколько женщин позавидовали бы моей свободе? Я попыталась вспомнить, когда мы с ним в последний раз были в ресторане. Недели или месяцы назад?
За строгим фасадом «Супницы» скрывалась щедрая душа. Это Овернь!
Черная базальтовая стена, меню едва разглядишь, дверь чуть ли не потайная, проход только для тех, кто не выше метра семидесяти, а внутри — жарко натопленная сводчатая пещера.
В ней осели забредшие сюда редкие туристы. Румяная хозяйка устроила нас поближе к огню. В большом камине был подвешен котел из волшебных сказок.
— Здесь кормят супом, — сказала Савина. — В Бретани — блинчики, на Кубе — ром, а у нас — суп из нашей «Супницы»! — Она протянула мне одно из лежавших на столе меню: — Выбирайте любой коктейль.
Раскрыв меню, я с изумлением прочитала невероятный список предлагаемых супов. Bloody Puy-Mary (помидоры, сыр канталь, сельдерей), Morilletôt (грибы, сметана, каштаны), Bleu Lagoon (спаржа, овернский сыр с плесенью, крапива), Dyke-qui-rit, Aubergine Fizz, Margueritat, Bougnat Colada…
Я заказала Bloody Puy-Mary, Савина — Bleu Lagoon. Мы согрелись. Я размотала шарф, сняла куртку. И еще раз искренне поблагодарила:
— Спасибо за тест.
Савина в ответ лишь слегка пожала плечами и отмахнулась, будто ничего такого и не сделала:
— Потом поблагодарите. Смотря по тому, что мы узнаем.
Я не отставала, надеясь, что не слишком на нее напираю:
— Почему вы согласились…
— Помочь вам?
Савина в тепле раскраснелась. Всякий, кто провел бы рядом с ней несколько часов или вместе занимался какой-нибудь не очень важной работой, конечно, увидел бы только славную энергичную тетку, наделенную крестьянским здравым смыслом и пылким сердцем, с объятиями наготове и не знающую устали. Женская версия овернца из песни Брассенса.[15] Конечно, все это у Савины есть — но не только это! Я угадывала в ней и тонкость, и проницательность, и женственность. Нечто неуловимое, делающее ее особенной. Незаметная героиня, которой никакая статуя, никакой роман и, может быть, никакой поклонник никогда не воздаст по заслугам.
— Помните, — начала Савина, — когда мы только познакомились, вы сказали, что Том в опасности. А потом погиб отец Тома, перед тем поговорив с сыном, а до того был убит Мартен Сенфуэн, который тоже хотел мне что-то рассказать про Тома и Амандину Фонтен. Ни малейших сомнений больше нет, эти преступления связаны с каким-то секретом, который кроется на ферме, и да, Тому что-то угрожает. Но правильнее, Мадди, было бы спросить, почему я решила доверять вам?
В круглом боку медного котла расплылось отражение ее улыбки.
— Можно сказать, — продолжала она, — что я прислушалась к своей интуиции и что вы не похожи на убийцу. Кроме того, пусть меня назовут такой же ненормальной, как вы, надо признать, что сходство между Томом и вашим Эстебаном по меньшей мере удивительное.
Хозяйка принесла нам дымящиеся супы-коктейли. Пара деревянных ложек вместо соломинок, сосновые шишки вместо традиционных украшений и две корзинки с большими ломтями деревенского хлеба вместо орешков.
— Но это не делает нас сообщницами! — тут же уточнила Савина. — Хлюп! Я помню, что вы крутились около этого мальчика, как будто он ваш, хотя Амандина — хорошая мать, она любит Тома и воспитывает его так, как ей хочется. Хлюп! И, заметим мимоходом, вы не упомянули, что Эстебан был вам не родным сыном, а приемным. Сказали, что он пропал, но не сказали, что его нашли несколько недель спустя мертвым, утонувшим. Хлюп!
44
Нектер поставил на стол две тарелки, разложил приборы, хотя Астер еще не вернулась. Он десять раз пытался ей дозвониться, чередуя это со звонками Лазарбалю, но все без толку.
Нектер беспокоился. У него из головы не шла эта временна́я дыра Астер. Что могла натворить его сестра? Он знал, до какой степени по-разному люди относились к ней. Одним в деревне ее эксцентричность очень нравилась, другие, словно недалеко ушедшие от Средневековья, готовы были признать ее настоящей ведьмой и, несомненно, без зазрения совести отправили бы на костер.
18:56
Солнце село. Фонари, освещавшие площадь Потерны, окрашивали камни во вневременные цвета, и каждую ночь, когда туристы возвращались в свои гостиницы, город будто переносился в прошлое. В ореоле теплого света под фонарями порхали снежинки.
Куда могла подеваться Астер? Во что она вляпалась? Вляпалась еще хуже, чем он сам?
Может, ее приманит запах капусты? Нектер зажег газ под котелком. Когда ужином занимается Астер, она на три минуты сует остатки в микроволновку, но когда настает черед Нектера, он полчаса неспешно разогревает еду на самом слабом огне.
Люди делятся на… мысленно начал Нектер, глядя, как железные решетки одну за другой закрывают витрины на площади Потерны. Перед парикмахерской торчал какой-то тип в галстуке, он едва успел поднять воротник, как на него налетели двое детей не старше десяти лет и блондинка, которая обняла его за шею.
Люди делятся на глупых одиночек, таких же холостяков, как я сам, и на тех, чья жизнь удалась.
Да куда же запропастилась Астер? Нектер встряхнулся, стараясь отогнать беспокойство. И почему Лазарбаль перестал отвечать на звонки? Нектер всего-то хотел спросить у него имена психотерапевтов, которые работали с Мадди и Эстебаном Либери. Вряд ли в Сен-Жан-де-Люз их десятки. Может, пока поискать самому?
Нектер завелся. Не переставая помешивать в котелке ложкой, он вбил в строку поиска на мобильнике два слова.
Психотерапевт Сен-Жан-де-Люз
Появились всего три имени, отмеченных на карте размером с почтовую марку. Нектер увеличил масштаб и прочитал:
София Ком
Гаспар Монтируар
Жан-Патрик Шомон
19:03
Они уже позакрывали свои кабинеты? Нектер ничего не терял, да и делать ему, пока томился на огне ужин, было нечего, так почему бы не попытаться связаться с ними? За дело, Боколом! Разок ткнул пальцем — и на мониторе появился номер телефона.
Он услышал три гудка, затем автоответчик предложил оставить сообщение. Даже у психотерапевтов на звонки отвечает машина!
«Доктор София Ком? Говорит лейтенант Эрве Леспинас из Бесса, в Пюи-де-Дом. Мы сейчас расследуем двойное убийство, и предполагается, что эти преступления могут быть связаны с двумя вашими бывшими пациентами, Эстебаном и Мадди Либери. Свяжитесь со мной, пожалуйста, по этому номеру как можно быстрее».
Нектер выпустил из руки ложку и сжал кулак.
Раз!
Нажал на второй номер.
Может, ты, Гаспар, закрываешь кабинет попозже?
45
Хлюп!
Я мелкими глотками прихлебывала свою «Кровавую Пюи-Мэри». Очень вкусно. За ее грубоватым обликом скрывались бесчисленные тонкие оттенки. В точности как у Савины. Я мысленно повторила ее последние слова.
Вы не упомянули, что Эстебан был вам не родным сыном, а приемным. Сказали, что он пропал, но не сказали, что его нашли несколько недель спустя мертвым, утонувшим.
Я не ошиблась. Эта парочка, мисс Марпл с ее Эркюлем Пуаро, глубоко копала. Значит, им все известно? Про подброшенного младенца, про усыновление, про исчезновение, про тело, найденное в Уррунье. Как будто Лазарбаль рассказал им все…
Я посмотрела, как Савина крошит ломоть деревенского хлеба в свою «Голубую лагуну».
И тихо, кротко признала:
— Да, я не все рассказала, но я вам не врала.
Савина подцепила ложкой айсберг пропитанного супом мякиша.
— Потому что в глубине души вы никогда не верили в смерть Эстебана?
Я выловила из своего супа несколько палочек сельдерея и печально улыбнулась.
— Мертвый? Живой? Я бы сказала, что все сложнее. Или туманнее. Четыре недели после исчезновения Эстебана я цеплялась за надежду, что он жив. Сами понимаете, Савина, когда в одно прекрасное утро полицейские приходят к вам и сообщают, что найдено тело десятилетнего ребенка, пытаешься себя убедить, что это не он. А когда все приметы совпадают, уже слишком поздно — ты слишком долго надеялась и не можешь сдаться, ты цепляешься за все возможности, ошибку полиции, общий заговор, придумываешь самые разные рациональные объяснения, а когда они исчерпаны, остается лишь иррациональное — рай, бессмертная душа, скитающаяся в лимбе… в ожидании… реинкарнации.
Савина вытерла рот салфеткой из грубой неотбеленной ткани. Полюбовалась голубоватыми отсветами на поверхности своего супа, потом долгим взглядом уставилась на меня. Может, в Оверни гадают на супе, как в других местах — на кофейной гуще?
— Да, вы мне не врете. Но по-прежнему говорите не все.
Получилось ли у меня убедительно округлить глаза?
— Вы мне не все говорите, — повторила Савина, не реагируя на мою убедительную мимику. — Меня с самого начала кое-что смущает. Как могла такая женщина, как вы, независимая, образованная, поверить в сверхъестественное, даже столкнувшись с этим нагромождением совпадений?
Я перестала играть в гляделки, перестала изображать зайчика, замершего в свете фар, пристально посмотрела в ее голубые глаза и решила ей довериться. Потому что размякла в тепле? Потому что Тому меньше чем через четыре часа должно было исполниться десять лет? Потому что я три недели ни с кем не разговаривала, если не считать спины Габриэля? Потому что мне необходима была союзница?
— Вы выиграли, Савина. Я еще кое-чем с вами поделюсь. Об этом мучительно вспоминать, и я предпочла бы никогда больше к этому не возвращаться.
Социальная работница отложила салфетку.
— Эстебан с раннего детства ходил к психотерапевту. Из-за усыновления, само собой. И из-за боязни пчел. Но за полгода до исчезновения он стал говорить во время сеансов странные вещи. Намекал, что… что хочет сменить тело… потому что я ему не настоящая мать. Потому что… потому что я не могла его любить таким, какой он есть. А еще он узнал, что весь прибрежный квартал города триста лет назад ушел под воду. Это его заворожило. Он говорил о подводном мире, где сбросит свою телесную оболочку, — ну конечно, он говорил это другими словами.
Савина внимательно слушала. Я продолжала, все больше волнуясь:
— Психотерапевта звали Гаспар Монтируар. Я разрешила ему нарушить профессиональную тайну, дать полицейским доступ к записям всех сеансов. Полицейским для успешных поисков надо было знать все. Вот только и полицейские, и даже Гаспар Монтируар в конце концов пришли к выводу…
У меня полились слезы, я не смогла договорить, Савина протянула мне салфетку.
— Что это было самоубийство? — прошептала она. — Четвертая версия Лазарбаля. Что Эстебан утопился?
Я скрутила салфетку. Какой бы прочной ни была ткань, мне хватило бы сил ее разорвать.
— НЕТ! — крикнула я так, что немногочисленные посетители стали оборачиваться, а медный котел едва не опрокинулся. И повторила — чуть потише, но чувствуя, что в моих глазах еще полыхает ярость: — Нет! Я знаю! Никто ничего не понял! Эстебан никогда сам не придумал бы эту историю с подводным миром и сменой оболочки. Кто-то ему это внушил. Кто-то, к кому он пришел в своих эспадрильях, с зажатой в руке монеткой в один евро. Этот кто-то его похитил. И этот кто-то проделает то же самое с Томом завтра, в день, когда Тому исполнится десять лет! Савина, вы должны мне поверить. Вся надежда только на вас.
Едва я договорила, в спину мне ударил ледяной ветер. Дыхание смерти. Я не сразу поняла, что дверь «Супницы» открылась. Обернувшись, я увидела вошедшую пару. Еще не распрямившись под низким сводом, они стряхивали с одежды белые хлопья.
За окном снова сыпал снег.
46
Он смотрел, как снежинки кружат в ореолах света под фонарями. На асфальте снег не держался. Черная поверхность сопротивлялась, заглатывала снежинки, превращала их в кашу, но борьба казалась неравной — снега было слишком много. Сегодня ночью белые победят! Во всяком случае, здесь. Может быть, в Мюроле или Бессе не так холодно, всего на градус теплее, и этого будет достаточно, чтобы вместо снегопада полил холодный дождь. А к утру подмерзнет — вот вам и гололед.
Он включил компьютер. Беспокоиться не о чем, сегодня никто его не потревожит. Даже наушники надевать не надо, можно слушать прямо через колонки.
Он прокрутил длинный список файлов и остановился на последнем.
Эстебан Либери, 12/04/2010.
Двойной клик — и комнату заполнил низкий теплый голос. Голос, который он, разумеется, узнал.
— Значит, ты и есть Эстебан?
— Да.
Ему показалось, что голос Эстебана никогда еще не звучал так робко.
— Доктор Монтируар мне много про тебя рассказывал.
— …
— И еще он дал мне послушать ваши сеансы, чтобы я был в курсе. Чтобы я знал тебя почти так же хорошо, как он.
— …
— Вполне естественно, что ты робеешь. С доктором Монтируаром ты знаком не первый год. Но… видишь ли, иногда надо показаться специалисту. С докторами всегда так. Если у тебя болят зубы, надо идти к стоматологу, а если боишься за свое сердце, то к кардиологу. Один врач не может лечить все болезни.
— Но я… не болен.
— Конечно, нет, Эстебан, это просто для сравнения, чтобы тебе стало понятнее. Одни специалисты лучше разбираются в снах, другие — в страхах, а третьи — в том… во всем, что связано со смертью.
Эстебан вдруг разгорячился:
— Доктор, я не хочу умирать! Я никогда такого не говорил доктору Монтируару! Я только хочу сменить…
— Хорошо, Эстебан, хорошо… Мы с тобой спокойно обо всем этом поговорим. У нас обоих впереди много работы. Нам надо будет научиться друг другу доверять.
Астер толкнула входную дверь, и Нектер немедленно отвлекся и от котелка, за которым присматривал правым глазом, и от телефона, на который поглядывал левым. Никто ему не перезвонил — ни Лазарбаль и ни один из трех психотерапевтов.
— Где ты была?
Астер как-то странно пошевелила пальцами — наверное, на языке знаков или ведьминском это должно было означать «Минутку, Ники, дай мне хоть куртку и шапку снять».
С вешалки, куда она их пристроила, на пол крупными каплями шлепался растаявший снег, но Нектер сделал вид, будто не замечает, ничего, потом вытрет.
— Есть хочешь?
Он выключил газ под котелком.
— Эти тупые полицейские полдня меня продержали! — взорвалась Астер. — И все допытывались, когда я чем занималась, как будто я обязана перед ними отчитываться! Леспинас до того дошел, что пригрозил: «Мадам Патюрен, мы ради вас стараемся, если у вас нет алиби…» Я им нашла труп, и вот как они меня отблагодарили! Они что себе думают — что ведьмы в свое удовольствие режут глотки тем, кто в одиночку забредает в их леса?
Нектер засомневался, стоит ли ее расспрашивать. Он как ни в чем не бывало раскладывал по тарелкам еду, но невольно вспоминал слова Бурсу: «Есть провал больше чем в двадцать минут с того момента, как она нашла тело, и до того, как подняла тревогу».
— Жо… Жонас был уже мертв, когда ты его нашла?
Пальцы снова зашевелились, на этот раз менее причудливо. Такие движения способен истолковать любой полицейский.
— Ну да, Ники, ты ведь тоже один из них!
— Садись и прекрати болтать глупости.
Астер уселась, отогрелась, успокоилась. Нектер налил ей стакан вина и, едва она успела отхлебнуть, спросил:
— Что там за история с алиби?
— Да ничего. Не волнуйся. У ведьм есть свои секреты. Жандармы могут и не мечтать, что я расскажу им, где собираю травы! Для полицейских эта история с алиби — не главное.
Нектер чуть не поперхнулся.
— А что главное?
— Thiers Gentleman — нож, которым зарезали Жонаса. В Бессе только я такими торгую. Леспинас не умнее поросенка, но все же одно с другим связал.
Нектер залпом осушил стакан, чтобы протолкнуть в желудок капусту.
— У тебя… из твоей лавки украли такой нож?
— Нет, не такой нож. А два таких ножа!
— Как я уже говорил, Эстебан, доктор Монтируар много о тебе рассказывал. Кстати, как ты его называл? Доктор Монтируар? Или Гаспар?
— Доктор.
— Ну да… меня это не удивляет. Но, видишь ли, некоторые доктора предпочитают, чтобы дети называли их по имени. Как учительницу в школе. Если хочешь, мы потом это обсудим. И еще я долго разговаривал с твоей мамой. Это не предательство. Ты же знаешь — все, что ты рассказал доктору Монтируару или что расскажешь мне, отсюда не выйдет, это будет наш секрет, только нас троих. Но иногда, если… если это слишком серьезно… мы должны говорить об этом с твоей мамой. Понимаешь?
— …
Слышен шорох одежды. И кто-то, похоже, постукивает ручкой по столу. И часы тикают.
— Начнем, Эстебан, если ты готов. Доктор Монтируар говорил, что ты рассказывал ему про подводный мир, очень далекий, на большой глубине, — мир, откуда жизнь видится с изнанки и где можно сменить тело. Ты можешь мне все это повторить… своими словами?
— Два Thiers Gentleman? Украли? Из лавки?
Нектер замер с вилкой в руке.
— Ники, опомнись. Кто угодно мог это сделать. Я не из тех, кто устанавливает камеры наблюдения и уж тем более детекторы металла на выходе. И ответь на звонок — у тебя телефон вибрирует!
Ники про себя выругался. Это наверняка Лазарбаль или один из психотерапевтов. Он напрочь про них забыл. Он терпеть не мог, когда все вот так вот ускорялось и события напирали рассвирепевшей толпой, вместо того чтобы спокойно выстроиться и смирно ждать своей очереди.
Поколебавшись, что выпустить из рук, вилку или салфетку, он наконец ответил на звонок.
— Доктор Гаспар Монтируар, — произнес энергичный голос. — Вы мне звонили?
— Да… это Ник… нет, простите, Боколом… Ну то есть нет, не Боколом, Боколом — это мое прозвище, Коломбо задом наперед, знаете, коллеги дурака валяют, нет-нет, конечно, это я, лейтенант Эрве Леспинас.
Астер давилась смехом, но психотерапевту, похоже, было не так уж весело.
— Насколько я понял, лейтенант, у вас было срочное дело.
Боколом взял себя в руки. Оправившись от неожиданности, он снова набрал скорость никуда не спешащего прогулочного парохода и отчетливо, как и надлежит педантичному профессионалу, рассказал о двойном убийстве в Бессе, заключив, что ко всему этому явно причастна Мадди Либери, и упомянув о странном сходстве между ее сыном Эстебаном и Томом Фонтеном, сыном второго убитого.
Похоже, Нектер выдержал экзамен и у психиатра не осталось ни малейших сомнений в личности его собеседника.
— Правду сказать, лейтенант, ничего особенного я вам не сообщу. Надо связаться с лейтенантом Лазарбалем, у него должно было остаться полное досье. Разумеется, меня тогда опрашивали, и Мадди Либери разрешила мне нарушить профессиональную тайну. Я рассказал все, что знал, но, как ни странно, хотя я не один год работал с Эстебаном, самое важное от меня ускользнуло.
— То есть?
— Ну… — Гаспар Монтируар, кажется, прикидывал, насколько можно доверять собеседнику. — Ладно, в конце концов, существует срок давности, а этот несчастный ребенок умер десять лет назад. Так вот, за полгода до своего исчезновения Эстебан стал рассказывать странные вещи, у него появились суицидальные мысли, болезненные фантазии. Признаюсь, он меня напугал, это выходило за рамки моей специализации. По моей части скорее депрессивные дамы лет семидесяти, которые говорят о сложных отношениях с мужем — или с пуделем, если мужа уже нет в живых. И я предложил Мадди Либери обратиться к коллеге, который лучше в этом разбирается.
— К кому-то конкретному?
— Конечно. Но он давно покинул Сен-Жан-де-Люз.
Теперь было отчетливо слышно, как тикают часы. Где-то подальше, кажется, капала вода. Скрипнул стул. Может быть, это Эстебан на нем раскачивался.
— Начинай, я слушаю, — произнес психотерапевт. — Труднее всего даются первые слова, другие потом придут сами собой. Знаю, это нелегко, но ты должен мне довериться. Я помог многим детям. У меня большой опыт. Скажи, ты мне доверяешь?
— Да, доктор…
— Нет, не доктор. В отличие от доктора Монтируара, я предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени. Полностью меня зовут Ваян Балик Кунинг. Но ты можешь называть меня Ваяном.
47
Я, будто завороженная, смотрела, как падает снег. Окно в моей комнате запотело. Парковку перед «Мельницей» уже покрыла тонким слоем снежная пыль, дорога теперь сливалась с откосом и первыми склонами в долине, елки и опоры одинаково нарядились в белое. Гора напротив превратилась в длинный белый спуск, который заканчивался у старой гостиницы. Зима закрепилась в этих местах, завладела краем, словно беспощадное войско, чьей холодной непреклонностью невольно восхищаешься.
Я успела вернуться до того, как снегопад усилился. Савина, едва посыпались первые хлопья, стала меня торопить:
— Будьте осторожны, зима наверстывает упущенное за три месяца.
Я расплатилась за ужин и проводила ее до милого домика на улице Груар, в двух шагах от мэрии.
— До завтра, Мадди! Нектер позвонит мне, как только получит результаты. Не стану вам врать, я ни секунды в это не верю… Но если ДНК Тома и Эстебана совпадут или между ними хотя бы обнаружится родство, я буду каждый вечер угощать вас ужином в «Супнице» до тех пор, пока мы обе не выйдем на пенсию.
Хлопья снега росли, разбухали, словно питались редкими ночными проблесками света далеких фонарей, мелькнувшими фарами, а ночь становилась все темнее. Савина, милая, каждый вечер будешь меня угощать? Ты потратишь на это все свои скудные заработки, а я за десять лет наберу десять килограммов… Я знала, что результат окажется положительным. Знала, что Том — это Эстебан, а Эстебан — это Том. Я отказалась от попыток понять, как такое возможно, я мало что помнила из курса генетики, я сдалась и перестала взывать к разуму. Перед другими мне еще как-то удавалось поддерживать иллюзию, но в глубине души я знала, что мой сын ко мне вернулся…
Парковка, тротуар, шоссе, дорожные знаки исчезли, будто их никогда и не было. Снег предлагал все стереть.
И снова навязчивая мысль, которую мне до сих пор удавалось отгонять. А если с Амандиной что-то случится? А если Том — я должна была заставить себя называть его так, хотя знала настоящее имя, — если Том, потеряв отца, потеряет и мать?
И тогда… Тогда я могла бы о нем позаботиться?
Сколько времени понадобилось бы ему, чтобы забыть это чужое имя, Том, и вспомнить свое, Эстебан?
Сколько времени пройдет до тех пор, пока он снова станет тем, кем никогда не переставал быть? Несколько месяцев? Меньше года? Что ему для этого понадобится? Другой дом, уютный, приветливый, любящий. И настоящая гитара. И преподаватель сольфеджио. И много часов занятий, чтобы не упустить время, ведь талант ребенка после десяти лет можно загубить так быстро… А что еще? Большой бассейн? Озеро? А почему бы не море? Конечно, спокойное море, без волн, без валов… Средиземное?
Я тешила себя безумными мечтами, меня окутала снежная ночь, она делала все ирреальным — волшебство особенной ночи вне времени, рождественской ночи без прикрас, без разноцветных лампочек, без иллюзий.
Габриэль спал рядом. Завернулся в одеяло, будто не желал ни с кем делить постель. Даже во сне индивидуалист и эгоист! Хотя на этот раз я преувеличивала… Сегодня вечером, когда я вернулась, на столе меня ждал подарочек. Я узнала оберточную бумагу из лавки Астер, узнала почерк Габи на прикрепленной к пакету карточке. «Это тебе. Желаю успеха! Я люблю тебя».
23:50
На радиобудильнике высвечивались, сменяя одна другую, ярко-зеленые минуты.
Через десять минут Эстебану исполнится десять лет. Я больше не должна называть его Томом! Даже если в разговоре с другими мне придется по-прежнему себя заставлять, ломать комедию.
В последний раз посмотрела, как снег расстилает свой саван. Подготовка к самой мрачной церемонии?
Значит, все решится завтра… Я должна его спасти! Кто меня осудит?
Кто отказался бы, когда жизнь дает второй шанс?
23:51
Голос у меня в голове твердил не умолкая: «Эстебан в опасности, я должна его спасти».
Я уже знала, что в эту ночь не усну.
Есть ли человек, который мог бы побыть со мной, помочь мне продержаться?
Разбудить Габриэля?
Позвонить Ваяну?
Или просто укрыться в собственных воспоминаниях? Разворачивать их по одному, как открывают хранящиеся на чердаке коробки, как достают старые безделушки, как развешивают прежние картины, чтобы к его возвращению все было готово.
Завтра.