Насте казалось, что она умеет разбираться в людях. Человек, которого она теперь держала на мушке, судя по ее ощущениям, не представлял для нее опасности, в отличие от только что подстреленного садиста Носка. Более того: он вызывал у нее симпатию.
— У тебя сигареты есть? — спросила она.
— Да, есть, можешь взять в кармане куртки, — стоя к ней уже лицом, ответил Савелий.
— Ой, не могу! — воскликнула Настя, и ее все так же с двумя пистолетами в руках снова понесло к раковине на кухне, где повторно стошнило. Настя положила на кухонный стол пистолеты, промыла лицо холодной водой и всунула два пальца в рот, чтобы полностью прочистить желудок.
Савелий тем временем заглянул в комнату.
— Ну что, Носок?! — окликнул он киллера, лежащего со спущенными штанами в луже собственной крови с покореженными яйцами. — Допрыгался?
— Суки, — прошипел киллер и окончательно отключился.
— Да-а-а, — протянул Савелий, поднеся к его губам маленькое зеркальце, лежавшее ранее на полке. — Надо же — не дышит. А как дышал, как дышал.
Прокофьева тем временем, стоя над раковиной, слезно рыдала. Не в силах остановиться, она размазывала по лицу и вновь и вновь пыталась смыть текущей из крана водой слезы и сопли.
— О, мадам, да вы вся в слезах, — ухмыльнулся пришедший на кухню Савелий, деловито рассовывая по карманам уже вернувшейся на его плечи куртки пистолеты.
— Дай мне мобильник, — сквозь слезы попросила Настя.
— Зачем это?
— Вызову «скорую помощь». Может, его еще откачают.
— Уже не откачают. Приказал долго жить. А нам с тобой лучше убираться подобру-поздорову, пока нас на пару не повязали здесь менты.
Настя долго соображала, что ей сейчас сделать. Позвонить майору? Да или нет? А если позвонить, то как теперь на нее будет смотреть майор? Как на подозреваемую или как на человека, которому по-прежнему можно верить? А еще — приедет ли сюда сам майор Якименко или на этот выезд направят другого, незнакомого человека, который будет действовать по испытанной схеме: руки за спину и так далее. Тогда капут! Ее точно посадят в каталажку. Сообщат родным.
«Что же мне делать? — лихорадочно вертелось у нее в голове. — Я не хочу всего этого. Не хочу. Тюрьмы, разбирательства, слезы несчастной мамы…»
Пока она решала, Савелий действовал.
— Так, что у нас здесь? Брюки, блузка. Годится — то, что надо, — бормотал он, роясь в Настином шкафу.
— Мне надо в душ, — сказала Прокофьева, когда Савелий притащил шмотки на кухню.
— Не до душа сейчас. Потом помоешься. Нам надо валить отсюда, пока не поздно. Пойдем, не надо тебе светиться здесь. Отсидишься, потом видно будет. Поверь мне, я не серый волк и зареванных девочек не лопаю. Точно. Верь мне.
— Косметика, — вспомнила Настя.
— Айн момент, где она?
— Там в шкафу, на полке, розовая косметичка.
Пока Савелий искал косметичку, она сунула ноги в кроссовки и набросила на плечи старый плащ.
— Правильно, переоденешься позже. — Савелий сунул все собранные вещи в валявшийся здесь же на полу в прихожей целлофановый пакет, и они направились к двери.
— Стой, еще сумка. Там ключи и деньги. И документы обязательно надо забрать. В комнате, — остановила его Прокофьева, автоматически вспомнив, что все свое нужно носить с собой, ведь мало ли что.
Дым прихватил кожаную сумку, которую Настя очень любила, покопался в шкафу.
— Вот смотри, — показал он, — все взял: сумка, в сумке паспорт, полис, деньги, ключи. Идем, уже скоро рассвет, а выхода нет, — перефразировал он старую песенку «Сплина». — Делать ноги надо.
Почему она покорилась воле этого человека, которого видела первый раз в жизни, Прокофьева точно не знала. Просто, наверное, ей необходимо было опереться на крепкое мужское плечо, а этот чем-то симпатичный ей человек таковое как раз и подставил.
Савелий Рыжов по кличке Дым и в самом деле был не самым плохим на свете человеком. Когда-то он окончил университет. Потом увлекся торговлей тачками, которые гонял из Европы: Финляндия ведь под боком, и до Германии рукой подать. Прогорел. Влез в долги. Отсидел за кражу. И дальше воровал, но старался больше не попадаться, за что его и прозвали Дымом: стоило запахнуть неприятностями он сматывал удочки, и никто его потом не мог уличить ни в чем противозаконном. Один закон он чтил свято: по мокрухе никогда не работал, и второе — слабых не обижал. В остальном Савелий Дым был себе на уме, и его можно было бы назвать благородным жуликом, если бы понятие благородство вообще существовало в тех кругах, в которых он вращался. К тому же он был статным и красивым молодым мужчиной, умевшим покорить женское сердце. И это к нему тоже влекло и располагало.
Вот с таким человеком Настю свела лукавая судьба. Однако же поведение женщины бывает непредсказуемым. Еще полчаса назад она чуть ли не билась в истерике, а сейчас, оказавшись в машине малознакомого человека, вдруг вспомнила, что оставила дома фотоаппарат. Да еще и ноутбук надо бы было прихватить.
— Нет, подруга, назад дороги нет. Зачем тебе фотоаппарат? Да и ноутбук тебе в ближайшее время не очень-то пригодится. Мы ж теперь в бегах, — сказал Савелий, включив зажигание. — Наверное, кто-то из соседей уже успел звякнуть в милицию, слышишь, как сирены гудят. Так что рвем когти.
«Форд» серебристого цвета Савелия Рыжова тихо рыкнул мотором и, отчалив от Настиной пристани, направился к другим «берегам» славного города Санкт-Петербурга.
— Куда мы едем, — спросила Прокофьева, слегка успокоившись.
— Да есть одно место. Надо только заехать кое-куда, взять ключи, — сказал витиевато Дым. — Я, честно говоря, сам не предполагал, что так все обернется.
— Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать, — тихо прошептала Настя строчки поэта Иосифа Бродского, умершего и похороненного все-таки на другом, не русском, острове. Мысли о Бродском, почившем на чужбине, пришли Прокофьевой в голову, когда «форд» Рыжова въехал во двор одного из домов на Шестой линии этого самого, так любимого поэтом, Васильевского острова.
— Приехали. Идем, — сказал Савелий, припарковав машину.
— Куда? — спросила настороженно Настя.
— Не бойся. Ко мне. Я здесь живу, переоденешься. Не в машине же это на ходу делать. Хотя можно было бы и там, если бы приспичило. Чего застыла, выгружайся.
Настя выгрузилась, и они вместе вошли в парадное, поднялись на третий этаж. Савелий открыл дверь. Это была коммуналка.
— Тихо. Все еще спят, иди за мной, — сказал он шепотом.
«Да, — удивилась самой себе Настя Прокофьева. — Я только что ухлопала одного кобеля, а теперь спокойно иду на хату к другому и не знаю, что дальше будет».
— Проходи, а я сейчас, — сказал Дым шепотом, открывая дверь своей комнаты.
— Ты куда? — спросила Прокофьева, не очень-то хотевшая в этот момент оставаться одна.
— К соседу снизу, Дим Димычу, попрошу ключи от дачи, да и машинку нам надо бы сменить, засвеченная она. Сейчас приду. Чувствуй себя как дома. Переодевайся. Туалет по коридору налево, если надо. Вода на кухне рядом. Только не шуми.
Рыжов ушел, а Настя принялась рассматривать свое лицо, которое, к ее удивлению, оказалось не таким уж страшным, как она ожидала. Царапины и ссадины, полученные в битве в собственной квартире, располагались в основном на руках и шее, пространные гематомы красовались на ногах. Ей не хотелось идти на кухню и тем более искать туалет. Она выгрузила из косметички все ее содержимое, открыла лосьон и тщательно протерла ватным тампоном лицо, шею и руки. Затем принялась за макияж. Слава богу, театральный грим тоже оказался в косметичке. Пудра и тени снова сотворили чудо. А как с одеждой?
— Ну и что он взял? — сказала она, рассмотрев вещи, которые Савелий прихватил из ее гардероба. — Ну, брюки — ладно. А блузка? Самое время в нарядной блузке с большим декольте «шариться» по Питеру, уходя от погони. Да, блин. Ладно, — она натянула на себя брюки и блузку, заляпанную кровью пижаму сунула в целлофановый пакет.
«Надо будет выбросить», — подумала Прокофьева и брезгливо поморщилась.
— Ну что, ты готова? — спросил, вернувшись от соседа с ключами от дачи и машины, Рыжов.
— Почти, — ответила Настя, расчесывая волосы.
— Ну, тогда идем?! Извини, нам тут рассиживаться некогда. За мной охотятся те же люди, что и за тобой, — сказал Савелий.
— Я готова. Пошли, — поднялась с кресла Прокофьева. — А куда пижаму деть?
— Возьми с собой. Выбросим по дороге, — ответил ее товарищ по несчастью.
Настя положила пакет с окровавленной пижамой в сумку, и они снова отправились в путь, теперь уже в старых «Жигулях» белого цвета, принадлежавших соседу Рыжова Васильеву. Рыжов попросил его никому не говорить, куда он поехал, объяснив это тем, что у него завелась зазноба, с которой ему хотелось бы провести время наедине на свежем воздухе. Он также сунул Васильеву немного денег за молчание. Несмотря на то, что по большому счету Васильев в деньгах не нуждался, он все-таки принял их как должное.
— И она еще ездит, эта старушка? — недоверчиво поинтересовалась Настя, не привыкшая к автомобильному антиквариату.
— И еще как ездит, — ответил Рыжов, давя ногой на педаль газа. — Ого-го-го.
— Савва, погоди, — вспомнила Настя. — Останови возле банкомата. Мой счет, наверное, еще не успели перекрыть, я деньги сниму по карточке.
— Эх, девушка, девушка. И зачем вам деньги?
— На всякий случай, — ответила Настя.
Савелий тормознул возле банкомата.
— Ну вот, — сказала довольная тем, что удалось все-таки снять немного денег, Настя, — теперь поехали. — Она сложила рубли в кошелек и снова села в машину. — Как на этой колымаге можно куда-то доехать, не понимаю.
Они вырулили на Сестрорецкое шоссе и понеслись, если это можно было так назвать, вдоль Финского залива. Поднималось сентябрьское солнце, бросая первые лучи на его воды. Прокофьева прикурила сигарету и приоткрыла боковое стекло машины. Утренний ветерок плеснул ей в лицо прохладой и выбил из рук сигарету.