позвонила в ближайшие двери.
— Кто там? — ответил из-за закрытых дверей старушечий голос.
— Вызовите «скорую», пожалуйста, — прокричала Настя.
— Нечего ходить по чужим подъездам, — раздалось из-за закрытых дверей.
«Ну хоть милицию вызовет? — подумала Настя. — Сволочи!!! Каменные души, твари бессердечные. Как я вас всех ненавижу!»
После все столь же безрезультативного звонка в четвертую дверь Настя сменила тактику. Она вытащила мальчика на проспект и, распахнув двери ближайшей кафешки, во всю глотку заорала:
— Вызовите «скорую». Мой сын под машину попал. Он умирает. По-мо-ги-те! Пожалуйста, скорую.
У стойки кто-то уже суетился, набирая «03».
— Прости меня, Ванечка, — прошептала Настя.
— Уходи, — слабым голосом сказал мальчик.
— Что там с женщиной? — загудели голоса. — Матери плохо стало?
— Нет, сыну.
«Скорая», слава богу, не заставила себя долго ждать.
— Вот мое удостоверение, медицинский полис, — совала Настя врачу документы. — Это мой крестный сын, он из другого города. Возьмите деньги. Вот еще. Да, я с вами поеду.
В приемном покое больницы Настя попыталась оформить Ванино лечение на себя.
— Нельзя, хорошо. Тогда на платной основе. Я журналистка, я буду писать, если вы сейчас же не примете меры. Мальчику срочно нужна помощь. Вы же клятву давали… — кричала Настя, подбирая аргументы один за другим. — А если бы ваш сын… У вас дети есть?..
«Скоты… Хорошо, что хоть за деньги взяли…» — думала Прокофьева, выбегая из приемного покоя Филатовской больницы, где осталась вся ее наличность.
— Да она ему не мать. По документам видно. А где она, кстати, псевдомамаша-то? — донеслись до нее голоса от регистратуры. Настя бросила взгляд в открытые настежь двери. На улице, возле центрального входа больницы, стояла машина доблестной милиции…
Майор Якименко уже намаялся бегать за Прокофьевой. Из участка Невского РОВД сообщили, что некая девица ломилась с ребенком на руках в квартиры жильцов на Невском проспекте. Она же устроила скандал сначала в кафе, а потом в больнице. По приметам на Прокофьеву она не очень-то и походила. Но тут из больницы сообщили, что именно гражданка Прокофьева А. Г. пыталась оформить лечение мальчика по своему полису. Якименко помчался в больницу. Мальчик был на операции. Он потерял много крови.
— Ладно, Осипов, — обратился Якименко к своему помощнику, лейтенанту Алексею Осипову. — Останься здесь. Допросишь мальчика, когда придет в себя. А мне здесь делать, похоже, сегодня нечего. Выполняй.
— Так точно, товарищ майор, — отозвался лейтенант Осипов. — Только этот ничего не скажет.
— Откуда ты знаешь?
— Судя по всему, из беспризорников он. Такие обычно не шестерят.
— Все равно допроси. А я на квартиру Прокофьевой наряд вышлю. Может, там появится. Что же с ней происходит?
Последнее время Якименко неустанно думал об этой журналистке. То у нее в доме проститутку убивают. То она сама убивает киллера, за которым половина сотрудников милиции города Санкт-Петербурга охотилась. То по ходу ее же, по описаниям свидетелей, видят вместе с вором в законе Савелием Рыжовым, труп которого чуть ли не тотчас обнаруживают вдали от города. А главное, в ее квартире, в том самом ноутбуке, который остался лежать на полу, находят фотографию загримированного под Хемингуэя коллекционера Льва Штайнера.
— Кто она вообще такая, эта Прокофьева? И что ее связывает со всеми этими людьми? Носок — человек Полкана, криминального авторитета, держащего полгорода. Если Полкан натравил на Прокофьеву Вову Носка, давшего маху с проституткой, то что такого нехорошего она сделала ему, эта Настя, которая любит спорить о Достоевском?
Вернувшись к себе в кабинет, Якименко приказал принести ему бумаги, найденные в квартире Прокофьевой.
— Этот стих вроде ничего — про судьбу… Хотя где их поймешь, эту молодежь современную, — водя пальцем по разбегающимся строчкам Настиного блокнота, Геннадий Сергеевич, спотыкаясь на некоторых словах, написанных корявым Настиным почерком, медленно прочитал:
Судьба вершит свой суд устало…
И ей как будто все равно,
Но каждый раз она с биноклем
В закрытое глядит окно.
За ним вовсю играет пляску
Земной оркестр «Поди — возьми».
И каждый верит в жизнь, как в сказку.
А сказка состоит из лжи.
Там правый вниз идет по склону,
А левый вверх спешит с полком.
А кто-то странно не разлучен
С мечтой о чем-то о былом.
Судьба вершит свой суд устало,
И ей как будто все равно.
Но каждый раз она с надеждой
Стучит в забытое окно.
— Да, — пробубнил себе под нос уставший за день Якименко. — Философия, однако.
Он снова подумал об убийстве Рыжова. Нет, там видна рука профессионала. Это не она. Тогда чего скрывается? Замочила в состоянии аффекта киллера-садиста, так туда ему и дорога. Все списали бы на психологическое состояние. Уж это она должна знать, специалистка по криминальным репортажам.
— Алло, — майор поднял трубку зазвонившего телефона. — Осипов, ну что? Спит после операции? Ладно. Поставь охрану и можешь быть свободен.
— Судьба вершит свой суд устало… Тоже мне — фаталистка, — снова буркнул себе под нос Якименко. — Скорей бы уже на пенсию. С женой помидоры на даче сажать, огурцы солить и рыбу на речке ловить. И никаких убийств, и никакой философии.
До пенсии майору оставалось полтора года. И он не собирался ни дня лишнего оставаться на этой работе, которая вымотала из него всю душу. Тем более, что и жалованье на ней было мизерным по сравнению с современными российскими зарплатами.
— Гоняйся целыми днями за какой-то швалью, разгребай навоз. Что за работа. И тут еще эта журналистка со своей философской системой. А может, она и права, пустое все. Одна гонка за пустотой, — вновь перелистал Настин блокнотик майор. Снова зазвонил телефон. Это уже была жена Геннадия Сергеевича.
— Да, скоро буду. Уже выхожу, — ответил он в трубку. И подумал, что, слава богу, до пенсии осталось уже не долго. И тогда все, только его здесь и видели. В милицию ни ногой.
Часть втораяСанкт-Петербург и окрестности
Жизнь растений теперь затаилась
В этих странных обрубках ветвей,
Ну, а что же с тобой приключилось,
Что с душой приключилось твоей?
Глава шестаяКровь за кровь
Как Прокофьевой удалось ускользнуть от милиции, она и сама едва ли сумела бы объяснить. Пожалуй, ей просто повезло. Увидев на улице милицейский «воронок» у выхода из больницы, она тут же шмыгнула к лифту. Нажала на кнопку. И, оказавшись внутри, поднялась наверх, до самого верхнего этажа. Там, забравшись на крышу, она обнаружила пожарную лестницу, по которой и спустилась незамеченной. Пока менты разбирались, в больнице она или нет, от нее уже и след простыл.
Спать было все равно негде, да и особо не хотелось. Остановив проезжавшую мимо легковушку, она попросила водителя подвезти ее до Васильевского острова. Сказала, что она журналистка и вот только что выложила в больнице все имеющиеся деньги, чтобы подлечили неожиданно заболевшего друга, приехавшего из другого города. Водитель кивнул — садись, мол:
— Да, теперь все только за деньги. Озверел народ. Давно озверел. Войны ему не хватает, как говорил мой дед, чтобы вспомнили, как жить надо, друг за дружку держась. А дед-то мой блокаду пережил.
— Сейчас тоже воюют: Чечня, Осетия. Вон в августе что было. На таких войнах не добреют, — поддержала разговор Настя. — А, наоборот, теряют ориентир, кто прав, кто виноват.
— На таких — да. Чего делить? Сколько той Осетии? С жиру бесятся только.
— Это все геополитика, — туманно пояснила Прокофьева.
— Да-а-а. Такие времена. Ну, вот твой Васильевский остров. Какая линия? — спросил водитель.
— Да возле метро высадите, если не трудно. Спасибо большое. Вы хороший человек. Удачи вам.
— И тебе того же, — сказал шофер «мазды», который в темноте толком и не рассмотрел свою пассажирку.
«Сказать бы этому доброму водителю, что мне еще и ночевать нигде. Как говорится, «так есть хочется, что негде переночевать». Но это уже было бы перебором, — подумала Настя Прокофьева.
— А теперь «Алягер ком алягер». Как говорится, на войне как на войне, — сказала она себе и направилась от метро по Большому проспекту в сторону Шестой линии Васильевского острова. Дойдя до нужной улицы и свернув с проспекта налево, Прокофьева споткнулась и едва не подвернула ногу.
— Черт побери! Куда я иду? — Она посмотрела на тихое звездное небо и подумала, что хотела бы оказаться где-нибудь на пустынном берегу Финского залива. Совершенно пустынном — ни души вокруг. Только она и ее любимая собака Линда, которая умерла несколько лет назад. Пятнистая охотничья собака не выдержала своего возраста. И расставание с ней было печальным.
— Хорошая была собака, — пробормотала Настя, — ее бы сюда, хотя к чему это все сейчас…
Очнувшись от воспоминаний, Прокофьева направилась к нужному ей дому. Было уже около полуночи, на Шестой линии пусто. Никем не замеченная Настя шмыгнула в уже знакомое парадное. Двери в нем были открыты настежь. Дверь квартиры на втором этаже, принадлежавшей соседу Савелия Дмитрию Игнатьевичу Васильеву, как ни странно, тоже оказалась не запертой. Крадущаяся, словно призрак в тишине, Настя переступила порог и осторожно, стараясь ничего не задеть, прошла по коридору на кухню…
Инспектор паспортного стола Дмитрий Игнатьевич Васильев пришел домой после визита в следственное отделение милиции во второй половине дня. В тот момент, когда Настя ждала в «Макдональдсе» Ваньку, поглядывая с нетерпением в окошко, Дмитрий Игнатьевич давал лейтенанту Осипову показания по делу о гибели своего соседа сверху Савелия Рыжова. Следствие быстро вычислило, кому принадлежали «Жигули» и дача, недалеко от которой был обнаружен труп Рыжова. Васильев с готовностью подтвердил, что именно он дал ключи от машины и дачи соседу Савелию Рыжову, но, разумеется, умолчал, что навел бандитов на место, где скрывался Дым, тоже он.