— Ты откуда? — спросила она.
— Из Питера, — ответила Настя.
— Правда? И я из Питера. А когда приехала?
— Сегодня, — соврала по инерции Прокофьева, потому что на самом деле это было вчера.
— Оставайся. Здесь нормально. Я вот тоже приехала сюда три года назад со своим чемоданом. С мужем в смысле.
— Ну и где «чемодан»?
— Вернулся. А я здесь замуж за француза вышла.
— Ну и как?
— А говно. Сначала красиво ухаживал, а потом, когда расписались, повел в ресторан. Ну и что ты думаешь, заставил за себя платить. Да, у нас мужики так себя не ведут. А здесь каждый сам за себя. Жадный. Денег не дает. Заставил на работу устроиться. Вот, стою тут теперь за прилавком, — надула губки Маргарита. Имя было написано на бэйдже. — Извини, — продолжила она, — пригласить к себе в гости не могу. Мой француз не поймет. Но ты можешь здесь в ночлежке для нищих переночевать. Наберешь вечером «112», там тебе скажут, куда подойти.
— Так зачем ты живешь с «говном»? — не удержалась Настя.
— Зачем-зачем, — поджала губки Маргарита. — Ты что, маленькая, что ли? Надо же как-то в жизни устраиваться. А он человек обеспеченный. Квартира в Париже. Загородный дом. Жить можно.
«Да, — покачала головой, выйдя из «Гастронома», Настя. — Сущий театр. В ночлежку ночевать направила… Комикс».
Так Прокофьева ознакомилась с мозаикой Европы. И эта европейская дребедень ей порядком надоела. Она вышла на трансевропейское шоссе, чтобы отправиться дальше, и, вспомнив о камне, достала его из кармана. Он лежал на ладони, переливаясь на солнце, и ненароком сосредоточивал внимание своей теперешней владелицы на внутреннем голосе, который диктовал рифмованные строчки:
Я вам отвечу, что есть я, —
Обитель страсти бытия.
И если хочешь быть со мной на «ты»,
Узнав все краски суеты,
Войди в сей мир юдоли боли,
И не пугайся пустоты.
И Настя тут же записала эти строки в блокнот, чтобы не забыть, пометив как обычно время и место их появления: «30 сентября 2008 года. Париж. Франция. Записано, стоя на дороге».
Глава двенадцатаяОбитель страсти бытия
Устав от довольно-таки взбалмошных странствий, Настя Прокофьева решила двинуться на юг Франции, в ту самую Тулузу, чтобы разыскать приятеля Василия, который мог помочь прояснить ситуацию с документами и жильем. Денег у нее было много, но в этом походе по Европе она жила словно бы их и не было, всякий раз находя возможность ночевать под крышей, а не на улице.
Тут же под Парижем Настя остановила дальнобойщика, который ехал в Испанию. Это было как раз ей по пути. Но когда они были уже на подъезде к Тулузе, и Прокофьева попыталась набрать телефонный номер приятеля Василия, автоответчик сообщил, что его нет дома и появится он там только через неделю. Стояла ночь, и Настя не решилась выйти из машины. Хорошо говоривший по-английски водитель, бербер из Алжира по имени Али со своей белой кожей, курчавыми волосами и интеллигентной внешностью, походил скорее на какого-нибудь англичанина, нежели на выходца из Северной Африки. И за сутки пути по Франции он ни разу не дал Прокофьевой повода усомниться в его порядочности, поэтому она без страха поехала с ним дальше.
Но по прибытии в Гранаду поведение бербера ей не понравилось. Он, по-видимому, сообразил, что у его пассажирки нет нормальных документов, и предложил ей остановиться у его друга. Приведя ее на квартиру к Абдурахману, Али как-то слишком быстро собрался уходить, перебросившись со своим другом парой фраз на берберском. Прокофьева почувствовала неладное. Ей показалось, что ее приняли не за ту, кто она есть и оставаться здесь небезопасно.
— Ну, я пойду, — поднялась она и подхватила рюкзак. Но ее тут же задержали.
— Стой, ты куда? — одернул ее за плечо Али. — Никуда не надо уходить. Тебя здесь пальцем никто не тронет. Правда, поверь мне, — бербер дотронулся рукой до своей груди. Этот жест Насте был знаком по фильмам. — Мой друг очень честный человек. Он тебя не обидит. Ты увидишь, он очень хороший человек. Мы же ехали с тобой две ночи, и ничего не было. Просто, видишь ли, я женат. У меня красавица жена, а у него никого нет. Останься.
В принципе Али не казался Прокофьевой человеком, которому нельзя доверять. Ее смущала скорее недоговоренность. Получалось, что за ее спиной что-то уже решили, ее не спросив. Но, с другой стороны, помня наставления Василия о том, что в гостиницу без документов лучше не соваться, Настя не знала, куда ей отправиться ночевать. Поэтому она решила попробовать досидеть до утра. И, все так же держась за свой рюкзак, осторожно присела на кресло перед телевизором.
— Да, можешь телевизор посмотреть. А мне пора, — сказал курчавый бербер, направившись к двери. Настя исподлобья посмотрела на оставшегося с ней наедине Абдурахмана.
Он был чуть похож на Квазимодо из романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Немного кривоватый с невзрачной внешностью человек, на вид которому было лет тридцать семь, сам по себе, казалось, был ни рыба, ни мясо. Он не знал английского языка. Попытавшись заговорить с ним по-французски, Прокофьева тут же обнаружила, что говорить с ним особо не о чем. Так же как и всем остальным, она пыталась растолковать ему, что она журналистка, путешествует по Европе. Но по глазам этого человека читала, что он ей не верит. В самом деле, с точки зрения недалекого африканца, ее поведение могло показаться странным. Молодая женщина одна куда-то едет… Наверное, поэтому к ее словам этот алжирец отнесся скептически. Но злобы и ярости в его глазах Настя тоже не находила.
Абдурахман отправился спать в свою комнату, а Прокофьева, изо всех сил стараясь не уснуть, осталась клевать носом перед включенным телевизором в маленькой проходной комнате. Через некоторое время хозяин выглянул из своей комнатушки и указал, что она может спать у него.
— Нет, нет, нет, спасибо, — замахала головой Настя, — я здесь.
Тогда Абдурахман все же вышел в своем домашнем халате и потянул ее за руку. Ничего не соображая, Прокофьева невольно поддалась.
— Вот, смотри, — показал он на свою кровать, — я здесь сплю. А ты спи вот здесь — на другой кровати в другом углу. Верь мне, я тебя не трону.
Настя не знала, что делать. Все же, поддавшись уговорам, она прилегла, не раздеваясь. И мучилась, так и не сомкнув глаз до утра, будучи готовая в любой момент вскочить и оказать сопротивление. Но ее, как и обещали, не тронули в эту ночь и пальцем ни Абдурахман, ни спавший через стенку в другой комнате молодой бербер Сали.
Утром Абдурахман вместе с Сали ушли на работу, и Настя, оставшись в маленькой квартирке на втором этаже одна, смогла немного поспать. Ключи от дома ей оставили на столе.
Обнаружив себя в целости и сохранности после пробуждения, она сходила в душ и во второй половине дня вышла на улицу. Там все еще бурлил самый настоящий африканский рынок с разноцветными платками и шалями из Марокко, предметами рукоделия из Алжира, различными снадобьями и другими незамысловатыми товарами. Побродив по рынку, Настя отправилась искать, где работает Абдурахман, поскольку тот оставил ей бумажку с адресом на столе. Настя собиралась отдать ему ключи. Но бербер отказался взять их у нее.
— Тебе не нужно ходить на работу, значит держи ключи у себя, — сказал Абдурахман, — а я сообщу тебе свой график работы, чтобы ты знала, когда меня ждать. Я иногда работаю ночью. А у Сали есть свои ключи.
— Хорошо, — сказала Настя. Такой оборот событий ей нравился. Абдурахман предложил ей полакомиться тем, что он готовил для покупателей, чем-то вроде лаваша с мясом и овощами на африканский манер. Прокофьева согласилась. В следующие сутки ее новый сосед по спальне работал в ночную смену, и днем повел ее на экскурсию в чудесный парк Альгамбру и летние сады маврских калифов Генералифе, расположенные неподалеку от арабского квартала.
«Вот где нашла достойное отражение культура исламского мира», — думала Прокофьева, восхищаясь красотой и величественностью архитектуры и изощренностью садово-паркового искусства арабских зодчих, когда гуляла по этому самому парку вместе с Абдурахманом. Сам он ей, начитавшейся в свое время книжек про перерождение душ, представлялся грустным берберским эмиром, вернувшимся столетия спустя на земли бывшего Кордовского и Гранадского эмиратов, к которым принадлежала раньше Гранада, завоеванная в VIII веке арабами и берберами и только шесть веков спустя снова отошедшая испанцам.
Только сейчас этот калиф был калифом на час в Альгамбре и то лишь для заезжей русской журналистки с развитой фантазией, умевшей его представить именно в таком образе. А в обыденной жизни он был подсобным рабочим, как и многие его соотечественники, занимавшиеся здесь неквалифицированной грязной работой. Ее новые берберские приятели не то чтобы были Насте очень симпатичны, но к ним она прониклась уважением и сочувствием, ощущая в них, возможно, и то, чего на самом деле не было, — носителей древней исламской цивилизации с ее вековыми устоями и четко определенными понятиями о чести и достоинстве.
Уже сам тот факт, что эти люди держались в Испании вместе, был для Насти показательным. У этих благородных, как ей казалось, представителей Африки жила привычка помогать друг другу, что не ускользнуло от ее зорких глаз. Через пару дней пребывания «в гостях» в арабском квартале в Гранаде Настя уже не боялась ни Абдурахмана, ни тем более Сали, зная наверняка, что ничего плохого они ей не сделают.
— Мои берберские братишки, — смеялась Прокофьева над своим постепенным обретением новой многонациональной семьи. Однажды, услышав от Абдурахмана, что грустный красавец Сали дружит с русской девушкой, Настя попыталась с ним об этом поговорить. Тем более, что Сали, в отличие от Абдурахмана, знал английский язык и с ним можно было общаться более свободно.
— Может, познакомишь меня со своей девушкой? — спросила его Прокофьева. — Абдурахман говорил, что она — русская.