— Кто ж тебе не дает?
Но автоответчик по-прежнему отвечал, что абонент временно не доступен.
— Слушай, а ты напиши ей SMS-ку, — предложил Георгий, — чтобы перезвонила на этот номер, когда сможет. А пока будешь ездить со мной, может, и ответит.
«Эх, была не была, — подумала новоявленная Ганна. — Посмотрю еще и родину итальянской мафии. В конце концов, когда я здесь еще буду, неизвестно. Может, никогда».
— Ну так что, поехали? — спросил Георгий.
— Да, поехали, — ответила Настя.
Написав и отправив SMS-ку, Настя подумала, что ей не помешало бы обзавестись и собственным мобильным телефонным аппаратом, но тут же себя одернула — разговорами с такого аппарата она очень быстро навела бы на свой след преследователей. И ошиблась — не навела бы… По той простой причине, что таковых не было.
Майор Якименко решил замять дело. Тем более, что пришедший в себя и спасенный во многом благодаря Насте лейтенант Осипов его об этом очень просил. По договоренности с Захарычем они списали убийство Штайнера на решительные действия ходе самозащиты деда Ложкина.
На Настю можно было повесить ранение Васильева, но тому самому по Уголовному кодексу светила статья за сотрудничество с бандитской группировкой. А поскольку он косвенно был причастен к смерти Савелия Рыжова, на место пребывания которого он навел бандитов, то Дмитрий Игнатьевич предпочел о Насте вообще не вспоминать, чтобы не засветиться еще и по статье об убийстве. На официальном допросе у следователя он показал, что напился до такой степени, что выстрелил сам в себя, и заявил, что вообще — это его личное дело: жить или оканчивать жизнь самоубийством. Ну и так далее. Таким образом, поскольку все погибшие в этой истории были преступниками, за которыми давно гонялась милиция, разыскивать их убийц особо не имело смысла.
Майору Якименко не хотелось портить Насте дальнейшую жизнь еще и потому, что он осознавал, что эта несчастная девушка попросту как зернышко ржи попала между жерновами. В розыск Настю тоже, разумеется, не объявляли. Поскольку майор знал, что Прокофьева где-то скрывается, он неофициально посоветовал родителям никуда не обращаться за помощью в ее розыске, чтобы вновь не поднимать волну, в которой фигурировало бы ее имя.
«Уазик» Льва Штайнера, который Настя бросила в зарослях, недалеко от Таллиннского шоссе, также не был найден милицией. На следующий день после побега Прокофьевой и нелегального пересечения ею российско-эстонской границы его нашел местный житель, отправившийся на охоту пострелять водившихся в поле куропаток. «Уазик» он затащил к себе в сарай. Он там так и стоял, как имущество нового хозяина, который собирался разобрать его на запчасти или при удобной возможности кому-нибудь продать. Так исчезла и эта улика, наводящая на следы исчезнувшей журналистки, замешанной в бандитских междоусобицах.
Но ничего этого сама Настя Прокофьева пока не знала, продолжая скрываться от правосудия. Она убила несколько человек и опасалась жестокого наказания за, что бы там ни говорить, значительное преступление, и поэтому решила, что лучше всего ей вообще сменить имя и начать жить заново. Только вот пока еще на ее пути не попадались те люди, которые ей могли бы в этом помочь. Встреча с тулузским приятелем симпатичного дальнобойщика Василия вновь оказалась отложенной, а никого другого, подходящего на роль спасителя, в поле зрения не было. Все, что оставалось пока Прокофьевой — продолжать скитаться по Европе.
Георгий Мовтяну обратил внимание Насти на пролив между Апеннинским полуостровом и Сицилией.
— Мы сейчас между самой что ни на есть Сциллой и Харибдой, — сказал он, когда они переплывали его на пароме.
По Гомеру, герой древнегреческого эпоса Одиссей, переправляясь через этот пролив, потерял шесть спутников, схваченных чудовищем с шестью головами и тремя рядами острых зубов Сциллой. Эта самая Сцилла раньше была прекрасной нимфой, отвергавшей всех женихов. Когда она отвергла очередного претендента на ее руку, тот обратился к волшебнице, которая и превратила Сциллу в страшное чудовище. Настя знала этот миф.
Они очень быстро переправились на берег острова и попали в город под названием Мессина. Дорога шла дальше на Запад, и после того, как фура Мовтяну подъехала к Сиракузам, Прокофьева решила выйти. Назойливость молдаванина, который по дороге стал к ней откровенно приставать с непристойными предложениями, заставила ее изменить свое решение проехаться с ним сначала до Рагузы, где он должен был оставить часть груза, а потом до столицы Сицилии Палермо.
— Я выйду в Сиракузах, — сказала Прокофьева.
— Почему? — не отставал от нее Мовтяну. — Мы могли бы неплохо провести время после того, как я закончу работу.
— Извини, — еле сдерживая себя, ответила Настя, — я хочу посмотреть это историческое место.
Здесь жил Архимед, а я училась в физико-математической школе и для меня это важно, — выпалила она, вытаскивая из-под сиденья рюкзак. — Ну пока. Счастливо развлечься. Найдешь себе кого-нибудь в Палермо.
— Да вряд ли, все итальянки — католички, а у католиков с этим сурово. А шлюху какую-нибудь брать не хочется. Ну пока. Удачи… Да, чуть не забыл. Что сказать подруге, если вдруг перезвонит?
Тут до Насти дошло, что ее SMS-ка — реальный след.
— А можно я ей еще одну отправлю, чтобы не перезванивала, поскольку я уже в другом месте буду? Я заплачу за SMS-ки.
— Пожалуйста, — обиженно протянул мобильник Георгий.
Настя удалила предыдущую SMS-ку из памяти мобильного телефона и написала Ленке следующую с предложением не звонить, а затем и ее стерла.
— Вот, — протянула она мобильник хозяину. — Сколько я тебе должна?
— Пятьдесят евро, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил Мовтяну.
— Неправда, это столько не стоит, — покачала она головой, протягивая десять евро.
— А испорченное настроение? — посмотрел на нее Георгий. — Шучу, спрячь деньги.
— Ну, извини, спасибо большое, я не хотела тебя обидеть, — Настя положила деньги в карман.
— Запиши мой телефон, если что — звони. Могу забрать на обратном пути. Я вечером обратно поеду.
— Хорошо, — сказала Прокофьева. — Диктуй… Спасибо. Удачи тебе, Георгий.
— И тебе, может, еще встретимся, Ганна, — ответил молдавский дальнобойщик.
— Может, ну пока.
— Да, подсела я на лживые истории, — подумала Настя. Обижать ей никого не хотелось, но и растрачивать себя, угождая всем и каждому, не желала тоже.
Не успела Настя распрощаться с молдаванином, машина которого отъехала от перекрестка, ведущего в город, как ее заметил человек на мотороллере, который остановился и показал жестами, что может завезти ее в город. Она села на сиденье у него за спиной, и мотороллер покатил по дороге.
Так Настя въехала в Сиракузы. Вокруг нее был южный город, желтые камни которого дышали древностью. Незнакомец спросил по-итальянски, а затем по-английски, куда ее отвезти. Настя сказала, что впервые в городе и не знает, где остановиться на ночлег. Итальянец припарковал мотороллер возле своего дома и пригласил ее к себе — дескать, можно оставить вещи и потом переночевать. Его холостяцкое жилище располагалось на втором этаже многоквартирного дома. Итальянца звали Альфонсо. Пройдя внутрь, Прокофьева обратила внимание на портреты молодой полной женщины, висящие повсюду на стенах.
— Кто это? — спросила Настя.
— Это моя жена, Джессика, — грустно сказал Альфонсо. — Она умерла от рака.
Он был немногословен и, похоже, добродушен по складу своего характера. Было видно, что время еще не стерло следы скорби из его сердца, и этот добрый человек, приведший Настю в свой дом, все еще печалился. За три месяца, как рассказал Альфонсо, Джессика в буквальном смысле увяла. На последних ее фотографиях была четко видна поволока смерти, которая отделяет мир мертвых от мира живых. И Настя ее не только видела, но и чувствовала. Скорбь была словно разлита по всему дому. У Прокофьевой было такое ощущение, что эта боль, как мифическое чудовище, пожирает Альфонсо.
— Джессика была медсестрой, она работала с маленькими детьми в детской больнице и сама мечтала о ребенке, — продолжил свой рассказ Альфонсо.
Это объясняло, почему в доме было так много детских игрушек.
— Когда она заболела, ее перевезли в Рим. А я здесь работал. И когда она умирала, я тоже был на работе. Эта работа, все время работа, — словно укоряя себя, говорил итальянец.
И сейчас ему тоже нужно было идти на работу. Прокофьева увязалась за своим новым знакомым, чтобы посмотреть город. Они подъехали на мотороллере к ресторану, который принадлежал Альфонсо. Он был еще там и шеф-поваром. Насте тут же предложили меню, из которого она выбрала блюдо из ракушек.
Перекусив, она отправилась осматривать город, договорившись подойти к ресторану через пару часов, когда Альфонсо освободится. В Сиракузах ей показалось чрезвычайно мило. Кругом было море. Гуляя по берегу и заглядывая в сувенирные лавки, она пыталась вспомнить закон Архимеда, которой еще в школе показался ей смешным: «Объем вытесненной при погружении тела жидкости равен объему этого тела».
«Это и дураку ясно, — думала она, — что убыло столько же, сколько и прибыло».
Тут она поймала себя на мысли, что прибывшей в данной ситуации, как ни цинично это звучит, можно считать ее, появившуюся в доме Альфонсо после смерти Джессики. Это мысль родила следующую: судьба, видимо, нехило забавляется, посылая ей такие ситуации.
— Боже ты мой, что напасть, — поразилась Настя этой мысли. — Мне это совсем не нравится.
Возвращаться к Альфонсо ей теперь совершенно не хотелось. Но и деваться было некуда. Соваться в гостиницу Настя по-прежнему не решалась.
Как и договорились, она пришла к ресторану Альфонсо к пяти часам. Он уже освободился и, усевшись на мотороллер, они отправились за город. Альфонсо, который был старше Насти лет на шестнадцать, похоже, был рад чувствовать молодое женское тело, прижавшееся к его спине. Теплый осенний ветер ласково стегал Насте лицо, и она с наслаждением катила по древнему городу и его окрестностям, где когда-то безуспешно строил свое справедливое государство философ Платон, от имени которого пошло название платонической любви.