Чертыхаться долго не пришлось. Они уже подъезжали к Тулузе. Прокофьева попросила мобильный, чтобы набрать Валеру. Тот взял трубку. Но что-то оборвалось, и больше соединения не получалось. Абонент снова был недоступен.
Он только успел сказать:
— Да, слышу. Привет. Я сейчас за городом. Завтра…
— Где вас высадить? — спросил «вампир». И Прокофьева, которая снова не знала, куда деваться уже наступившей ночью, назвала железнодорожный вокзал. Луи отъехал, даже не подумав предложить ей свою помощь.
Притухшая в животе боль все еще, хотя и менее слабо, давала о себе знать. Ей снова нужно было дожить до утра, поскольку телефон Валерия упорно не отвечал. На простеньком железнодорожном вокзале в Тулузе, так же как в заштатных российских городках, не было удобного зала ожидания. Только деревянные скамейки и автоматическая камера хранения по центру зала. Ближе к утру Настя сбросила туда свой рюкзак, запомнив код и ячейку, и отправилась автостопом в то самое Ренн-ле-Шато, о котором рассказывал сицилиец. Ей нужно было как-то скоротать время до вечера, когда она надеялась вызвонить Валерия, и просто отбиться от желания спать. Тут-то она и вспомнила, как пробросила предложение Андрюши Беленького дать ей адреса его знакомых в Тулузе, и немного об этом пожалела.
«Кто ж мог знать, что именно в эту Тулузу меня и занесет какое-то время спустя после побоища на улице Димитрова в Петербурге? — подумала она. — Вот что называется «се ля ви». Словно все заранее предопределено. А знаки я не улавливаю».
Где-то через полтора часа она уже была в Ренн-ле-Шато. Этот французский уголок ее, честно говоря, разочаровал. Совсем маленькое село среди Пиренеев, где и жило-то, наверное, человек десять-пятнадцать, с маленькой замшелой церквушкой.
В церкви у входа стояла статуя сероглазого черта, держащего на своем горбу чашу со святой водой. Он был очень похож на того негра, от которого она так бежала в Риме. Чуть выше были расположены статуи то ли четырех мадонн, то ли четырех грешниц.
— Надо же, на почетном месте в церкви — черт, такого в нормальных церквях не встретишь. Сатанисты что ли делали? Вот ведь гады ползучие, — выругалась Прокофьева. — И что тут собирался искать этот козел из Мессины, который меня изнасиловал? Сволочь. Сокровища под статуэткой черта что ли? И дебилу ясно, что деньги от дьявола. То-то эти придурки ему поклоняются. Даже в храме поместили. Вот где чертовщина на открытом месте.
Помимо черта и его приспешниц в этом странном храме красовалась статуя Марии Магдалины с черным крестом и черепом у ее ног. В отличие от традиционных церквей, в этой церкви были целых два младенца Иисуса, один из которых был на руках у Иосифа, а другой — у Марии, статуи которых размещались возле алтаря.
— Близняшек что ли родила эта самая Мария? — произнесла Настя. — Интересно, что они имели в виду, делая двух Иисусов? У Христа что ли был братишка?
Впрочем, еще один ребенок, то ли мальчик, то ли девочка, был еще на руках у каменного изваяния Антония Падуанского. О том, что этот мужик именно Антоний, Настя поняла по надписи внизу.
— Черт, три младенца, два из которых близняшки Исусики, Магдалина с черепом… и куча теток неизвестного происхождения. По всему видно, блудниц. Мрачная у них, однако, фантазия, — произнесла Прокофьева, рассматривая заведение, названное церковью. — Капище сатаны что ли? Во французы дают.
В росписях свода также присутствовали синий цвет и звезды, мальчик с клетчатым пледом и много другой неканонической несуразицы. Синий цвет и звезды Настя расшифровала как масонские символы, о которых тоже немного знала. А так в общем там не было ничего просветляющего. И тем более того, к чему можно было, на ее взгляд, стремиться.
— Ну, похоже, этот сатанист из Мессины стремился именно к тому, что сам себе навоображал — лестнице в небеса. Потому что кладом здесь точно не пахнет, — решила туристка по случаю.
Над портиком церкви была надпись на латинском, которую Настя переписала себе в блокнот, чтобы при случае перевести. Пошатавшись некоторое время по дворику этой самой церквушки, она спустилась вниз по улице, где продавались рекламные проспекты и альбомы. Настя просмотрела некоторые из них. Там сообщалось про дуализм, который проповедовали тамплиеры, некогда обитавшие в этих краях. Прикупив кое-что, чтобы на досуге почитать об историческом месте, которое она посетила, Прокофьева отправилась обратно в Тулузу, не теряя надежды на то, что Валера наконец-то появится дома.
Но в этой французской провинции с транспортом было не менее сложно, чем где-нибудь в русской глубинке. Меняя машины, Прокофьева ехала в Тулузу, выслушивая рассказы местных жителей об истории населявших эти места катаров. Когда она добралась до Тулузы, попутно заехав еще в пару исторических мест, было уже темно. Она снова попыталась набрать номер Валерия, но поселившийся в трубке автоответчик вновь вежливо послал ее куда подалее. Вторую ночь без сна Настя бы уже не выдержала. Нужно было что-то придумать. Голодная Прокофьева зашла в буфет на вокзале, чтобы перекусить.
Пока она ела, на нее положил глаз человек, который так же одиноко сидел за соседним столиком. Он попросил разрешения присесть рядом с ней.
— Меня зовут Сам, — сказал человек, который так же, как и прежние знакомые арабы, говорил по-английски.
Сам тоже оказался наполовину алжирцем. Но мать, с его слов, была итальянкой.
Он не производил впечатления симпатичного человека. И, наверное, если бы не предательская боль в животе, она бы почувствовала на уровне интуиции, что таких людей нужно остерегаться. Но усилившаяся к вечеру боль заглушила интуицию, и Настя согласилась на предложение Сама переночевать у него. Ему она сказала, что приехала к подруге, телефон которой пока не отвечает. На этот раз Прокофьева предусмотрительно не стала забирать рюкзак с деньгами из камеры хранения, а те деньги, которые были у нее с собой, переложила в туалете из сумки в накладные карманы брюк, где уже лежали документы. Спать она в любом случае намеревалась в одежде.
Но спать и в эту ночь ей не пришлось. Сам привез ее в какую-то полупустую квартиру с голыми стенами на окраине Тулузы. Никакого внутреннего напряжения Настя не чувствовала, заглушая свой разум верой в то, что арабы в принципе добропорядочные люди. Поэтому она, оставив Сама одного в комнате, спокойно отправилась в ванную. Пока она умывалась, Сам накрыл на стол. Вернувшись в комнату, Настя, ничего худого не подозревая, села за стол и приняла из рук полуалжирца стакан с ее любимым апельсиновым соком.
После ужина ее стало клонить ко сну, и она уже откинулась на спинку дивана, запрокидывая тяжелую голову, но вдруг поспешно вскочила на ноги.
— Я не чувствую рук. Что с моими руками? Мне нужно в больницу. Вызовите врача. Я умираю. Я умираю. Я умру. Сделайте что-нибудь, — орала она, бегая из угла в угол.
Сам некоторое время нерешительно смотрел на нее, но потом, видно, опасаясь, что эти вопли услышат соседи, сказал:
— Собирай вещи, я тебя отвезу в больницу.
Настя, как могла, подхватила свою сумку и потащилась, чуть ли ни падая, к выходу. Уже на улице, на крыльце, ее скрутило. Из горла струей изверглась еда, которую она успела проглотить. После этого ей немного полегчало. Обрадованный Сам предложил вернуться в квартиру. Там Настю снова вытошнило. Но руки уже не немели. Сам попытался уложить ее на диван. Но Прокофьева, едва стоявшая на ногах, приказным тоном потребовала держаться от нее подальше. И ее снова вырвало. Это продолжалось всю ночь с маленькими перерывами. Она залила рвотой весь пол в этой однокомнатной квартирке на окраине Тулузы. И это, наверное, ее спасло от того, что могло бы произойти, если бы она уснула.
Сама себе Настя не могла объяснить, что с ней происходит. Может, потому, что не спала всю ночь, организм дал сбой, возможно, вляпалась в какое-то мистическое дерьмо, наведенное странным водителем, похожим на Экзюпери. Так, дотянув совершенно без сна до утра, она попросила Сама:
— Дай мне, пожалуйста, свой мобильный, я позвоню другу.
— Ты знаешь, у меня батарея разрядилась, — соврал Сам. — Это не моя квартира. Мне нечем его зарядить. Но я могу тебя отвезти за город на трассу, и ты поедешь в другое место к друзьям. Хорошо?
— Хорошо, — ответила Настя, постепенно осознавая, откуда ветер дует. — Купи мне воды, и я поеду в Марсель. Там у меня друзья. Мне нужно промыть желудок.
По дороге Сам остановился и купил ей литровую бутылку воду. Пока его не было в машине, Настя заглянула в свой блокнот, где, как и ожидала, не обнаружила листка с номером телефона этого полуалжирца, тем номером, который он ей вчера сам записал. Вернувшись, Сам вывез ее в конец города, оставил возле съезда на трассу в направлении Марселя и быстро слинял.
Запомнив номер его машины, Настя вырвала из своего блокнота листок и написала по-французски «80 АЕР 31. Это номер машины человека, который мне дал яд. Его зовут Сам». Листок она положила в карман брюк на тот случай, если сейчас упадет и ее найдут мертвой. Все-таки это еще была черта города. И здесь ходили люди. Настя распечатала бутылку, отпила воды и та тут же вылетела наружу вместе с желудочным соком, без остатков пищи. Отравленный желудок по-прежнему ничего в себя не принимал. Ее все так же, как и ночью, мутило и немного трясло. И она едва удерживалась на ногах, чтобы не упасть наземь.
Глава четырнадцатаяКак создаются легенды
Над портиком церкви Марии Магдалины в Ренн-ле-Шато, которую посетила в тот злосчастный день Настя Прокофьева, красовалась надпись «Terribilis est locus ist». Если бы Прокофьева немного пошевелила мозгами, то она бы разобрала, что это значит, тем более, что в английском языке, который она знала, есть слово terrible, означающее — страшный.
«Страшно место сие», — вот каким бы был перевод. Но Настя вряд ли придала бы этому значение. Путешествуя по Европе, она не раз ловила себя на мысли о позитивности воспитания в стране разрушенных традиций. Это отсутствие «напичканности» мозга всякими предрассудками, свойственными традиционному христианскому обществу, позволяло, как ей казалось, более свободно смотреть на мир. Информация о том, что кто-то считал это место страшным, ее бы наверняка не смутила. Тем более, что ничего кроме убогого сельского антуража, она там не увидела, а такого «ужаса» хватало и в русской глубинке.