«С десятого числа началась наша замечательная жизнь в лагере. Мы долго ждали, когда начнётся эта замечательная жизнь, и вот нас привезли в автобусах, и она началась. Ура! Наступил этот день!..»
— Да хватит тебе читать, — сказал Санька, — пойдём, лучше я тебе другое покажу…
Он водил меня и всё показывал.
В кружке «Умелые руки» стояли яхты, швертботы, игрушки, сделанные ребятами. Разные вышивки, сделанные девчонками, разные полочки, выпиленные лобзиком. Там было много замечательных рисунков. И был круглый шарик, сделанный из дерева. Санька сказал, что этот шарик выточили из громадного куска дерева, и именно этим он интересен. Трудней всего, наверно, было сделать этот шарик. Такой гладкий, круглый, только вот никто не знает, что он из такого громадного куска дерева. Если бы Санька мне не сказал, я бы и не знал об этом. Какую-нибудь дощечку рядом с шариком прибили бы, а на дощечке написали, что этот шарик выточен из громадного куска дерева…
Там были: стамески, лобзики, свёрла, клещи, пилки — все эти инструменты были прикреплены к большим щитам, а под каждым инструментом табличка с названием. У меня прямо глаза разбежались, глядя на эти инструменты.
Было там ещё много разных диковинных вещей, даже куклы для кукольного театра. Этих кукол, оказалось, тоже сделали сами ребята.
— Чего это меня в лагерь не послали — понять не могу! — сказал я.
И сразу испугался, что он опять про мою голову начнёт распространяться, что во всём голова виновата, и говорю:
— Я не знал, а они не послали…
— А где твоя голова была? — говорит Санька.
— Нигде, — говорю, — не была, какое твоё дело!
Он засмеялся и больше про мою голову не стал распространяться.
Мы с ним пошли в клуб. Он влез на сцену и крикнул:
— Представление начинается! — И начал так кривляться, прыгать и такие строить рожи, что я даже захлопал. Он поднял много пыли, но всё продолжал плясать и строить рожи, пока не устал, а потом спрыгнул вниз и сказал:
— Наверное, я всё-таки артистом буду…
Мы вышли на воздух.
В лагерь входили «войска». Бил барабан. А впереди несли знамя.
Кто-то крикнул:
— Глядите! Хе-хе! Болтун-то в нашем лагере объявился!
И я увидел длинноносого. Который там, в лесу, сказал, что язык мой как мельница треплется…
Все разбежались по лагерю, а этот мальчишка ко мне подбежал.
— Болтун, — говорит, — опять здесь!
Не долго думая, схватил я его за рубашку, и он меня за рубашку схватил. И мы вместе покатились по траве.
Санька кинулся нас разнимать, но мы крепко друг другу в рубашки вцепились.
Кое-как нас разняли.
И вот мы стоим друг перед другом в своих разорванных рубашках, а вокруг нас почти весь лагерь стоит.
Какая-то девушка говорит:
— Чей это ребёнок?
Все молчат.
Выясняется, что я тут совершенно ничей, и тогда она кричит:
— Как мог попасть сюда этот мальчик?
Все опять молчат, и тогда она уже тише говорит:
— Каким образом этот ребёнок здесь?
Выходит вперёд мой друг Санька, имеющий талант разговаривать с людьми, и говорит:
— Товарищ старшая пионервожатая! Это Валька. Это я привёл его в наш лагерь. Что ж здесь такого?
— Как что такого? — возмущается вожатая. — По-твоему, здесь нет ничего такого? Пришёл с улицы и ещё дерётся?!
Санька (здорово он всё-таки умеет разговаривать с людьми!) спокойно ей отвечает:
— По-моему, ничего такого в этом нет. Тем более его дразнили.
— А может быть, у него инфекция? — говорит вожатая,
— Нету у него инфекции, — говорит Санька.
— Откуда ты можешь знать, есть у него инфекция или нет?
— Я вижу, — говорит Санька.
— Ты ничего не видишь, — говорит вожатая, — у любого постороннего может быть инфекция!
Тогда я сказал:
— У меня нет никакой инфекции!
— Это ещё неизвестно!
— А ты, — сказала вожатая Саньке, — всего лишь только отдыхающий пионер, а ведёшь себя так, как будто ты начальник лагеря.
И тут Санька, так здорово умеющий разговаривать с людьми, вдруг заплакал.
Появился начальник лагеря. Он посмотрел на мой вид, взял меня за руку и, ни слова не говоря, только хмурясь, вывел меня за ворота.
— Не пускайте сюда посторонних! — сказал он часовым.
На брёвнах
Матвей Савельич увидел, что у меня такое неважное настроение, предложил мне на брёвна сесть, И сам тоже сел на брёвна, закурил и говорит:
— Место у нас хорошее… природа… воздух… озеро под боком…
— У вас в лагерь никого не пускают, что ли? — спрашиваю.
— Кого пускают, а кого нет, — говорит.
— Никого не пускают, — сказал я.
Он, видимо, плохо слышал, часто переспрашивал. А тут он совсем не услышал.
— Лодка у меня была, — говорит, — так я её продал… всё думаю новую лодку сделать, да время никак не найду для этой лодки…
— Чего ж у вас лодки-то нет? У всех лодки есть, а у вас нет…
Я думал, у него лодка есть, думал, он меня на лодке покатает, рыбу, думал, половим, а у него нет…
— Так была же лодка, однажды её ребятишки у меня украли, так я её по всему озеру искал…
— И нашли?
— Нашёл, да ну её к лешему…
— Значит, вы рыбу теперь не ловите?
— Да ну её к лешему…
— А раньше ловили?
— Раньше ловил.
— А теперь почему не ловите?
— А на кой леший рыба нужна, кто её чистить-то будет, коли хозяйки нет?
— Почему нет?
— Не женат.
— Почему?
— А войны…
— Чего войны?
— Чудак! Всё ж войны: первая немецкая, столыпинская, так? Революционная — два? А после финская, а после Отечественная…
— На войне убили?
— Кого?
— Жену.
— Фу-ты! Как же её убить-то могли, коли её сроду не было. Поскольку войны были.
— А перерывы-то были?
— Перерывы-то? Ну, были. А можно сказать, и не было. Не перерывы это, скажу я тебе, чтобы человек спокойно, обстоятельно жениться мог. Это, может, по книжкам там вашим были перерывы. А на самом-то деле не было.
— А как же другие женились?
— Кто другие?
— Отец мой, например, соседи…
— Соседи-то? А бог их знает…
— Да и не только они, — сказал я.
— Да много больно ты знаешь! — сказал он.
— Как же мне не знать! — сказал я.
— Умные все больно стали…
Он замолчал, всё курил.
Наверх мне не хотелось подниматься. Есть тоже не хотелось. Я сидел.
— …начал я себе помещение строить. Лес-то надо рубить? А рядом-то рубить не разрешалось? Сам рубил. Сам возил. А пни ломом корчевал… А потом, значит, ягоды: крыжовник, сморода, а теперь, значит, яблоки собираю… смороду собираю… крыжовник собираю…
— А вас в лагерь не пускают? — спросил я.
— …если участок в культуру привести, в божеский вид привести, можно тебе всё что угодно посадить, ведь так?
— Отчего же вы в то время не женились?
— Когда?
— Войны-то ведь не было.
— А участок-то надо было в божеский вид приводить? А был лес. Ничего и не было. А лес-то, он шишки одни даёт. Вот теперь сколько я крыжовника снимаю? А? Много снимаю! А смороды сколько снимаю? Много! И яблоки, сам понимаешь, с каждого дерева снимаю… Мамаша-то твоя небось собирается у меня яблочек купить?
— А чего же вы сейчас не женитесь?
Он не слышал меня.
— …некоторые сами не садят, придёт в сад колхозный, сучья обломает, аж до ульев доберётся, это ж куда годится! Это кража, это хулиганство… это баловство! Почему каждому сад не посадить? Можно. А сучья ломать? Нет. Хулиганство! Дяденька посадил, а он знай — ломай, бей! В культуру ведь надо приводить хозяйство своё! А он — нет, не надо. Нет, надо! Всё надо! — Он хлопнул кулаком по брёвнам.
Я сказал ему про пионерский лагерь, почему всё-таки так строго, туда никого не пускают, и насчёт инфекции сказал, как меня вожатая обидела.
Он всё головой кивал, да только про своё думал, потому что опять своё стал говорить:
— Я тебе вот что открою… я бы, конечно, сейчас, может быть, и женился, да только помирать мне уже пора.
— Да что вы, — говорю, — что вы!
— Сколько мне лет-то, знаешь? — спросил он.
— Не знаю, — сказал я,
— Больно все умные стали, — сказал он, встал, пошёл в сад проверять свои яблоки.
…Ни лодки у него нет, ни жены… одни только яблоки да ягоды. Скучно ему, наверно, одному в таком большом саду… А у Саньки отца нет и матери… Взять бы сейчас пробраться в лагерь, Саньку встретить — вот он обрадуется! Смелый всё-таки поступок будет: человека выгнали, а он незаметно пробрался, как разведчик, своего друга навестил. А дальше что будет? Поймают меня и больше ничего! Скандал будет — вот и всё… Опять, скажут, этот инфекционный пришёл. Какое они всё-таки имеют право мне такие вещи говорить?! Вот сейчас возьму и пойду…
Но я никуда не пошёл.
О коровах
В этот день я возле лагеря даже не появлялся.
Оскорбили человека, так нечего туда и ходить!
После обеда опять к озеру пошёл.
Смотрю, тот же мальчишка в камышах стоит как ни в чём не бывало. Неужели с тех пор стоит?
Он сворачивал удочку, собирался уходить.
Когда он повернулся, я увидел, сколько у него за пазухой рыбы набито. Как будто огромный такой живот, он еле-еле шёл. Одной рукой он майку возле трусов поддерживал, а в другой руке у него удочки были.
Когда он на берег вышел, тут он и споткнулся. Вся рыба у него из майки выскочила и на траве прыгает. Я сразу бросился эту рыбу ловить.
Собрали рыбу, он майку снял, и мы всю рыбу в эту майку положили, как в мешок.
Я его спросил, неужели он так всё время стоял, никуда не уходил?
— Так и стоял, — сказал он,
— И обедать не ходил?
— Чего ж я без рыбы обедать пойду?
— Неужели нельзя без рыбы обедать идти? — удивился я.
— Разве же это рыбак, который обедать ходит, а рыбу не приносит? Это ж ушехлоп получается!
— Кто получается?
— Ушехлоп — сказано тебе? Ушами знай хлопает, а рыба от него топает.