И вот опять наступила суббота. В зеркале над моей головой уже отражалось число 17, и я очень пожалел, что его увидел. Я обещал себе, что по возможности не буду смотреться в зеркала, но сегодня по невнимательности поднял глаза, когда умывал лицо.
Сердце сдавили невидимые тиски. От большого числа почти ничего не осталось.
Это как с выпускным в средней школе: сначала его ждешь не дождешься, и время еле ползет, а как наступает – сразу как-то тоскливо и жаль потраченных впустую дней. Похожее чувство, хотя, конечно, ситуации совершенно разные. С этими мыслями я переоделся и вышел из дома.
Сегодня я в первую очередь наметил себе поход в парикмахерскую. А то заодно заметил в отражении, что волосы отросли. Хотелось перед смертью привести себя в порядок, так что я записался заранее.
– Вам как подстричь?
– Как захотите. На ваш вкус.
– Хорошо!
Я быстро пожалел о своем решении. От чего в парикмахерской не сбежишь, так это от зеркала. Оно висело прямо передо мной, и я волей-неволей смотрел на ненавистные цифры. Решил, что просижу все время с закрытыми глазами. Но, увы, мастер попался болтливый, пришлось открыть их на время разговора.
– Скажите, вы, наверное, старшеклассник? – спросил этот колоритный дядька с длинными волосами.
Я толком не видел в зеркале его лица, потому что его закрывали цифры. Почему-то мне стало смешно.
Почти час он донимал меня расспросами, но я все вытерпел, расплатился и ушел.
На обратном пути заглянул в парк, в котором играл с самого детства, накупил сладостей в любимых киосках, прошелся по округе, предаваясь воспоминаниям.
Меня захлестнула ностальгия, и я даже щелкнул вечереющее небо. Оно попало мне в настроение.
Только я про себя порадовался, что день получился неожиданно насыщенный, как вдруг динькнул телефон.
«Можем встретиться?» – писала Куросэ. Поскольку я на сегодня запланировал еще кое-какие дела, то не стал отвечать.
Напоследок я хотел навестить бабушку в больнице. Я не знал, сколько раз выпадет такая возможность, поэтому решил ходить, когда получается.
Скажем, завтра выходной, можно заглянуть. Но не только: еще буду время от времени заворачивать по пути из школы. Преисполненный решимости, я шагнул в лифт.
На четвертом этаже опять миновал комнату отдыха, но на сей раз никого там не застал. Вдруг я вспомнил ту переписку в твиттере и заглянул в зал. Вот и девушки, которая постоянно сидела тут с альбомом, скоро не станет. Что она чувствовала? Что рисовала? Наверное, я уже никогда не узнаю.
Я встал у окна, любуясь далекими красками затухающего заката. Сверкнула первая звезда.
Через несколько минут я все-таки поспешил в палату к бабушке. Скоро ужин. Надо перед ним хоть немного с ней поболтать.
Дверь в ее палату была открыта, и я без колебаний шагнул внутрь. Однако так на пороге и застыл. Время будто остановилось на миг, когда я увидел бабушку с толстым томиком в руках.
Над ее головой колебалось число 95. Бабушка меня пока не заметила и только с нежностью перелистнула страницу. Я же стоял, не в силах оторвать глаз от зловещего знака.
– Молодой человек, извините…
Это медсестра принесла ужин, и я тут же уступил дорогу, сбегая вон.
Я присел в пустой комнате отдыха и повесил голову. Конечно, я знал, что однажды этот день придет. Бабушка вообще прожила уже намного дольше, чем ей обещали врачи. Но все-таки я надеялся, что успею умереть раньше. Ну почему именно теперь? Зачем я увидел? Зачем? Зачем?..
По щекам покатились слезы. Бабушке осталось чуть больше трех месяцев. Меня к тому времени уже не будет. Лучше бы я не знал. Я бы предпочел умереть, уверенный, что бабушка еще поживет. Сколько я ни стирал слезы, все время натекали новые.
– Ты в порядке? Вот, возьми, – вдруг обратились ко мне мягким голосом.
Я поднял глаза и обнаружил перед собой бледную девушку с числом 15 над головой, она заботливо протягивала мне голубой платок. Под мышкой девушка держала альбом.
– Все хорошо. Не обращай внимания.
Платок я не взял и отвернулся. Девушка присела рядом. От нее пахло цветами.
– Тогда почему ты плачешь? – спросила она, как будто успокаивала ребенка.
– Просто, – буркнул я, не удостаивая ее взглядом. Больше всего мне хотелось побыть в одиночестве.
– Понятно. – Девушка раскрыла альбом на чистой странице, вытащила из пенала с разноцветными карандашами простой и начала что-то набрасывать.
– Извини, но если ты рисовать собралась, то, может, лучше за столом?
– Мне и здесь хорошо. Хотя, если я мешаю, то, конечно, уйду.
– Да нет, нормально…
Она осталась, а я опять повесил голову. Комната отдыха погрузилась в молчание, и только еле слышно шелестел по бумаге карандаш.
Несколько минут спустя я все же выпрямился и взглянул, что у нее получается. Рисовала она намного лучше, чем я ожидал.
– Что это за цветы? – неожиданно для самого себя спросил я.
Девушка накидала три каких-то цветка, которые пока не раскрасила.
Не отрываясь от работы, она ответила:
– Герберы. Слышал про такие?
– Угу.
– Мои любимые цветы, – лучезарно улыбнулась она.
Тебе умирать скоро, разве сейчас до рисунков…
– Зачем ты рисуешь? Не жалко времени?
«Тебе осталось всего две недели, а потом умрешь!» – думал я, но и под пытками бы не сказал этого вслух.
– Рисунки мне как жизнь.
– Гм? В смысле? – Почему-то ее слова задели меня за живое.
– Тебе не кажется, что жизнь человека похожа на картину?
– В каком это месте?..
Рука девушки застыла, и она посмотрела на меня:
– Все мы рождаемся белыми холстами, на которые постепенно ложатся штрихи судьбы. Поначалу – как карандашный эскиз, но постепенно мы встречаем все больше людей и перенимаем у них краски. Когда в моей жизни появились люди, которыми я дорожу, мир заиграл яркими цветами.
О ком бы она ни говорила, эти люди очень много для нее значили. Лицо девушки осветилось улыбкой.
Потом она вытащила красный, желтый и оранжевый карандаши, и я пристально вгляделся в эти цвета. Вот лепестки первой герберы окрасились красным.
– Мы разукрашиваем свой холст встречами – и вот картина готова. Жизнь полна радостей и печалей, но картину нельзя бросать на полпути. Моя пока не закончена, так что умирать еще рано, – сказала она, меняя карандаш на оранжевый.
Картинка на листке оживала. Легкие движения пальцев меня завораживали.
– Не знаю. На рисунке косяк еще можно поправить, а в жизни – никак. Все-таки это не одно и то же, – упрямо подловил я ее.
Девушка только очаровательно улыбнулась и покачала головой:
– Вот и неправда. Можно исправить любые ошибки. В живописи мастерство растет с опытом, и в жизни так же.
– Ну не знаю, – пробурчал я и поднялся на ноги.
Девушка ни капли не сомневалась, что права, и беседа давалась мне морально тяжело.
– Прости, больше не отвлекаю. Пойду. А ты рисуй, рисуй.
– Что-то у меня такое ощущение, что ты меня за маленькую держишь. Между прочим, я почти наверняка старше! – тепло улыбнулась она.
К этому времени она уже закончила работу, и на белом листе теперь красовались красная, желтая и оранжевая герберы.
Я еще недолго их разглядывал, кивнул на прощание и ушел.
Человек за меня переживал, спросила, почему я плачу, – и вот каким холодом я ее обдал. Еще раз увидимся – извинюсь. Но пока что я брел по коридору, уныло уставившись под ноги.
Наступило воскресенье, и я проснулся рано, но упрямо не вставал, раз за разом погружаясь в дрему. Потом затрезвонил телефон и вырвал меня из объятий ленивого сна.
Очень немного людей будут так меня донимать. И в самом деле это меня закидывали сообщениями Кадзуя с Куросэ.
Даже не сомневаюсь, что они меня призывают завтра возвращаться в школу. Я поленился открывать уведомления, отрубил звук и сунул телефон под подушку.
Перевалило за полдень. Кажется, я опять уснул. Ночью плохо спалось из-за того, что я теперь знал, сколько осталось жить бабушке.
Спустившись на первый этаж, я обнаружил на столе омурайсу[23]. Мама, видимо, куда-то ушла. Я подогрел блюдо, снял покрывавшую его пленку и набросился на еду. Может, никогда больше не доведется попробовать маминого омурайсу… Стало так тоскливо, что слезы застлали глаза. Я изо всех сил держался, чтобы они не пролились, и заедал печаль ароматным рисом с пряным кетчупом.
После завтрака я опять забился в комнату и склонился над книгой. От большого запаса осталось всего две штуки. В обычной ситуации я бы уже паниковал и бежал в книжный за новой порцией, но теперь уже ни к чему. Если вдруг не успею дочитать, то попрошу положить их со мной в гроб…
Как раз, когда мне пришла в голову эта дурацкая мысль, позвонили в дверь. Мне было лень вставать, поэтому я продолжил чтение, но неизвестные гости позвонили и во второй, и в третий раз, и пришлось тащиться в прихожую.
– Ничего себе ты долго шел! Спал, что ли?
На пороге меня встретила Куросэ, укутанная в непроглядно-черное пальто.
– Ты откуда знаешь, где я живу? Не припомню, чтобы я давал адрес.
– У Кадзуи спросила. Я тебе писала. Ты что, телефон не смотрел?
– Нет, не смотрел…
Куросэ так ежилась, что пришлось впустить ее в дом и проводить к себе в комнату.
– Ого. Тут неожиданно… обычно, – заметила она, раздевшись и оглядевшись. Под черным пальто скрывалась одежда того же цвета.
– А ты думала, как?
– Что у тебя тут все в фигурках милых девочек и всякие подозрительные журналы стопками валяются.
– Не держу ничего подобного.
– О, я эту читала! – воскликнула Куросэ, вынимая из шкафа и пролистывая книжку.
Надо же, так она читает не только саморазвивающую литературу.
Я отправился на кухню, чтобы предложить какой-нибудь напиток. В холодильнике обнаружились баночки с колой и апельсиновым соком. Вот их-то я и прихватил.
Пока меня не было, Куросэ успела сесть на кровать и уткнуться в книжку. Я устроился у рабочего ст