В следующий раз родные приехали, но пробыли со Стасом совсем мало времени. Вкусностей тоже было гораздо меньше, а вместо атмосферы пикника ― какое-то напряжение. Мама все время ерзала и смотрела на часы, как будто собиралась сбежать. Да и Янка задавала куда меньше вопросов и уже не выглядела такой восторженной, как прежде. Об отце Стас даже не заикался, боясь услышать жестокую правду: тот окончательно решил вычеркнуть сына из своей жизни.
Через два месяца мама с Яной снова не приехали; в этот раз отговоркой стал прорыв канализации в доме. И надо же такому случиться именно в родительский день.
Стас недоумевал, но в конце концов ему пришлось признать: мама его избегает.
Когда Круч был в душе, Стас незаметно вытащил у него из кармана жестяную баночку, отсчитал и забрал шестнадцать таблеток. С тех пор он всегда держал их при себе в пузырьке из-под витаминов. Он мог подсыпать их Кручу в воду или еду. А также ― подбросить в бутылку к другим четырем таблеткам во время посиделок на крыше. Возможностей было полно, но пока Стас не торопился.
Ему нравилось наблюдать за Кручем. Он исследовал свое чудовище, словно реставратор ― таинственную картину, под слоем краски которой скрывается совсем другой рисунок, а под ним ― еще один. Казалось, что слоев бесконечно много. Такой картиной был для Стаса Круч. Почти каждый день открывалось что-нибудь новое.
Например, Круч, как оказалось, любил цветы. Он вызвался ухаживать за всеми комнатными растениями в школе и хорошо заботился о них. В коридоре на первом этаже последние дни доживала иссохшая пальма, на макушке которой еле держались два жухлых листа. Но после того, как Круч заделался цветоводом, пальма ожила, быстро полезли новые листья. То же произошло с чахлой фиалкой, молочаем, прочими сухими палками, торчащими из горшков. Через пару месяцев школу было не узнать, она превратилась в настоящую оранжерею. Стас, рассматривая густую пышную зелень, поражался, как это возможно? А еще он завидовал: даже у чудовища получалось не только разрушать, но и создавать.
Однажды Стас наблюдал, как Круч, опрыснув кофейное дерево из пульверизатора, перешел к бегонии и стал протирать листья влажной тряпкой. Он делал это с необыкновенной нежностью и сам на себя не походил. Это будто был другой человек.
– Что, жарко тебе, мой хороший? – ворковал Круч с цветком. ― Да, тут батареи шпарят как в аду. Но ты потерпи, уже апрель, вот-вот отопление отключат.
Голос Круча звучал без привычной дерзости, тяжести и всего того, что пугало Стаса. Круч будто разговаривал с любимой младшей сестренкой или братом, и Стас подумал о Яне. А потом ему стало очень неуютно. Что-то опять, как когда-то в часовне, перемешалось в мозгах. Он не стал беспокоить Круча ― вряд ли тот хотел, чтобы его видели безо всех его привычных масок. Стас развернулся и тихо ушел.
Во время очередной посиделки на крыше, когда наркотик ударил Круча по мозгам, он вдруг разоткровенничался, начал вспоминать свое детство ― то время, когда все еще было нормально. На этом уточнении что-то больно укололо Стасу в грудь.
Круч рассказал о многом.
О том, как в летние вечера его одолевали комары, а мама ногтем ставила ему крестик на месте укусов и говорила: «Ну вот, теперь не будет чесаться». И ведь действительно не чесалось.
О реке, пересекавшей их район: мост через нее проходил только в одном месте, поэтому, чтобы не делать крюк, приходилось пересекать ее вброд, часто и с велосипедом.
О любимой молочной лапше, которую делала бабушка; о ненавистных печеночных оладьях, которые получалось съесть, только если зажать нос и запить компотом, чтобы не чувствовать вкуса.
О первом заработке: как с друзьями натаскивали ведра воды с колонок и развозили грязь перед въездом в дачный поселок, чтобы там застревали машины. Прятались в укрытие и, когда машина попадала в ловушку, выходили и предлагали помощь за чаевые.
О том, как в первый раз влюбился в девочку в восемь лет; о заброшенной радиовышке с площадкой на вершине, куда он позвал эту девочку на первое свидание. Ее звали Аня, у нее был хвост набок, пушистая желтая резинка и синие колготки. Потом эта девочка ушла к другому мальчику. Тот умел крутить сорок восемь «солнышек» на качелях, а он, Круч, выдавал только двенадцать. За это Круч украл ее самокат и его велик и утопил их в карьере.
Стас слушал, затаив дыхание. Было так странно осознавать, что Круч ― обычный человек: любил, горевал, мечтал. И только потом стал чудовищем.
Стас подумал, что сделает это сегодня: подбросит Кручу в бутылку лишние таблетки. Эти мысли приходили в каждую посиделку. Идеальный момент: через пару часов Круч обычно уже ничего не соображал и не замечал. Но… что-то всегда останавливало Стаса. Что? Возможно, мысль, что в картине остались еще скрытые слои.
Все чаще Стас даже ловил себя на мысли, что ему не так уж неприятны эти ночные разговоры. От них словно бы веяло жизнью и свободой. Он хотел продлить эти моменты. Он уже почти нуждался в них. И раз за разом убеждал себя, что отсрочка ― последняя.
– «Все еще было нормально…», ― тихо повторил Стас. ― Что ты имел в виду?
Стас думал, Круч отшутится или пустит язвительную реплику в своем духе. Но Круч какое-то время помолчал, а, выдержав паузу, выдал такое, к чему Стас был не готов:
– Мне было девять, Стас-с. И мой старший брат с друзьями притащили меня на тот чертов чердак. Ты знаешь, что они сделали со мной там? Каждый, по очереди. А первый ― мой собственный брат. Лучше тебе не знать, Стас, какие мрази бывают на свете. После этого я стал… тем, кем стал. Я этим не горжус-сь, но по-другому не могу. Это порочный круг: тебе делают зло, потом зло делаешь ты. Из него не выбраться… ― Он запнулся. ― Но ты можешь. Ты хороший парень. Для тебя выход из круга пока не закрыт. Пользуйся моментом.
Он говорил с такой болью и горечью, что Стас растерялся окончательно.
– Ошибаешься, ― наконец прошептал он. ― Я не хороший. Гореть мне в аду.
Круч слышал о Томе в общих чертах, но даже имени ее не знал ― просто был в курсе, что Стас замучил одну девчонку до полусмерти. Он спросил:
– За что ты ее так? Ты никогда не говорил.
– За то, что однажды зло сделали мне.
Как отреагировал бы Круч, если бы узнал, что Стас имеет в виду его? Но, конечно, он ничего не понял, просто кивнул и сказал:
– Насилие ― это как укус вампира. Станешь ли над кем-то издеваться, если тебя никто никогда не тиранил? Сильно сомневаюсь.
– В некоторых жестокость просто заложена природой, ― возразил Стас.
Круч кивнул.
– Не спорю. Но мы с тобой не из их числа.
– Почему ты так считаешь? ― нахмурился Стас.
– Просто чутье. Знаешь, иногда я думаю о той, другой жизни, которая могла бы у меня быть. Интересно, где бы я был и что делал… ― мечтательно протянул Круч.
Стасу было неприятно осознавать, что они похожи. У Круча тоже был свой «тот день», расколовший его мир на до и после. Каждый пытается убежать от прошлого как может. И по-своему пробует освободиться от своей ненависти. У Стаса была Тома. У Круча ― наркотики и милые домашние мальчики, случайно подставляющие свои уши под его горящие палки.
– А где сейчас твой брат? ― спросил Стас.
– Да в тот же день вся его поганая компашка дружно упилась концентратом для ванн, а в нем ― метиловый спирт и антифриз. Все и подохли там, на этом паршивом чердаке, как кучка паразитов. И мир после их смерти только чище стал.
– Карма…
Круч вдруг посмотрел на Стаса так странно, что тот поежился.
«Он будто читает меня, пытается вспомнить. А вдруг… Вспомнит?»
Сердце заколотилось.
– Знаешь, почему я тебя выбрал, Стас? Ни Резака, ни кого-то другого. Тебя.
– Почему? ― тихо спросил Стас. Сколько раз он задавался этим же вопросом!
– Ты не такой, как я, Шутов. Ты не пропащий. Тебя спасают, тащат и в конце концов вытащат! ― в сердцах бросил Круч. ― А мне некому руку протянуть. Так и потону в этом болоте. Но до последнего тянусь к тем, кого с-спасут. Наивно надеюсь ― а вдруг и меня тоже вытащат с ними заодно?
Наверное, если бы это был любой другой человек, Стас бы пожалел его. Но только не Круча ― он все заслужил. И все же слов у Стаса не нашлось.
Круч поднялся, посмотрел на звезды.
– О-хо-хо! Смотри, они летят на нас! Мы словно на борту «Тысячелетнего Сокола», прыгаем в гиперпространство! А ты знал, что с точки зрения физики Хан Соло на своем «Соколе» прошел бы по дуге Кесселя за сорок лет?
Стас был рад, что Круч заговорил о другом. Но обсуждать ошибки создателей «Звездных войн» ему тоже не хотелось, поэтому, зевнув, он сказал, что пора спать, и покинул крышу. Круч остался в одиночестве созерцать гиперпространство. Уйдя, Стас вспомнил, что так и не осуществил задуманное: таблетки все еще в кармане.
С мая Круч на трудочасах записался на облагораживание территории. Разрыхляя землю, сажая цветы и деревья, создавая клумбы, он чувствовал себя в своей стихии.
Стаса записали в ту же группу.
Летом Стас и Круч часто дурачились, гоняясь друг за другом со шлангом и окатывая друг друга водой. Стас каждый раз убеждал себя, что его веселье притворное, необходимое, чтобы держаться ближе к Кручу и однажды все-таки отомстить.
– Отвали! Отвали! – Стас в очередной раз перепрыгивал клумбы и уворачивался от ледяной струи. Схватив с земли вскрытый пакетик семян, он грозно закричал: – А ну бросай оружие! – И опасно наклонил пакетик, делая вид, что собирается высыпать семена. ― А не то пострадают твои любимые синенькие примулы!
– Нет! Мерзавец! Только не синенькие примулы, они ни в чем не виноваты! – с притворным ужасом воскликнул Круч. ― Я месяц упрашивал начальство их заказать!
– Оружие на землю! – рявкнул Стас.
Круч медленно сел на корточки и положил на землю шланг. Он был похож на героя боевика, который опускал пистолет в тот момент, когда на экране противник угрожал его близким. Затем Круч беззащитно поднял руки и поднялся.