Стас быстро бросил пачку семян в стоящий рядом пустой горшок, схватил шланг и, зажав отверстие указательным пальцем, чтобы увеличить давление и напор воды, направил поток на Круча.
– Бах! Бах! Бах! – Стас держал шланг, словно ружье, и изображал отдачу от выстрела. ― Ты убит!
– Ладно, все, все! Сдаюсь, убит! – верещал Круч, закрываясь от ледяного потока.
Наконец, Стас убрал шланг. Импровизированный спектакль получился настолько удачным, что парни, посмотрев друг на друга, прыснули со смеху. И… Стас осознал, что его веселье в этот раз далеко не притворное. «Что ты творишь? ― зашипел голос в голове. ― Забавляешься с чудовищем? Может, ты уже готов его простить и записать в лучшие друзья?» Он разозлился на себя и резко оборвал смех.
Круч, видимо, заметил что-то на его лице и с тревогой спросил:
– Эй, ты чего?
– Ничего, – отрезал Стас. ― Работать надо. Пойду за другой лопатой.
Он развернулся и быстро зашагал прочь.
– Да что с тобой такое? – крикнул Круч ему в спину, но Стас лишь ускорил шаг.
«Да что же со мной не так? Что не так? Что за мешанина в этих дурацких мозгах? ― думал Стас в туалете, умываясь холодной водой и нещадно хлеща себя по щекам. ― Он ― враг. И больше никто. Ты задумал его убить, так выполняй!»
Но что-то внутри все сильнее противилось этому намерению. В груди поднималось неведомое Стасу чувство. Оно делало его почти невесомым. Согревало. Придавало сил и спокойствия. Это было чувство общности.
«Вы схожи. Он попал в ту же ловушку, что и ты», ― говорил голос внутри.
Мир «после». Предательство отца
1
В конце второй четверти на генеральной уборке мы, загнав Пятачка в туалет, собирались примотать его к унитазу скотчем. Мицкевич со Шляпой спутали нам все карты: ворвавшись, выплеснули на нас ведро грязной воды вместе с половой тряпкой.
Это меня взбесило, и я тут же ринулся за Томой. Она убежала в спортзал, ожидая, что физрук ее защитит. Но зал был пустым. Я захлопнул дверь. Мицкевич, сжавшись в углу, с испугом смотрела, как я приближаюсь. Я шел медленно, наслаждаясь каждой секундой. Это был мой любимый момент в каждой такой игре.
Украдкой я снял иконку ― впервые за шесть лет ― и спрятал в карман: Тома не должна знать, что я все еще ее ношу. Затем я лениво расстегнул пуговицы на промокшей рубашке. Тома задрожала. Она понимала, что́ могут означать эти действия. Но нет, Тома. Ты снова не угадала. Стас Шутов ужасно непредсказуемый. Никогда не знаешь наперед, что он соберется сделать.
Я снял рубашку, но дальше не продвинулся.
– Что ты делаешь? ― пискнула Тома. Она опять смотрела на мое правое ухо, разглядывала вытатуированную акулу. Правильно. Бойся эту чертову акулу, Тома. Она тебя сожрет. Я сам ― акула. Хищник с акульими зубами, с акульей улыбкой и с акульим желанием рвать в клочья.
Я потребовал, чтобы она забрала рубашку и постирала. Ее недоумение почти сразу сменилось возмущением. Мицкевич отказалась. Я поставил ультиматум: либо она сделает это, либо ее друзьям достанется. Она засомневалась. Я повторил приказ, схватил ее за руку и с силой вложил в нее вещь. Тома замерла. Голова ее была опущена, волосы закрывали лицо. Казалось, я слышу частый стук ее сердца. Ох, как же я наслаждался ее унижением! Я был готов стоять над Томой вечно.
Все испортил вошедший физрук. Конечно, он сразу накинулся на меня: какого черта я обижаю его любимицу? И почему я в таком виде? Тома, пользуясь случаем, кинула на пол рубашку и спряталась учителю за спину. Физрук велел, чтобы я больше и пальцем не трогал Мицкевич. Я стал огрызаться в ответ. Дело кончилось тем, что физрук схватил меня за нос и хорошенько прокрутил его. Я не мог тягаться с таким громилой, и только кричал и ругался. Наконец учитель меня отпустил, и я, схватившись за распухший нос, выбежал из спортзала. Я кипел и не намерен был прощать выходку физрука.
В этот же день в столовой Егор спросил:
– Долго еще планируешь Мицкевич запугивать? Ты перегибаешь.
Я вздохнул.
– Опять ты за свое? Ты что, моя мамаша, чтобы мне указывать?
– Я не указываю, Стас. Я просто хочу, чтобы ты понимал, что делаешь. А главное ― где граница, которую нельзя переходить.
Егор говорил резко, выглядел уже не просто взволнованным ― встревоженным.
– А я такой тупой, да? ― огрызнувшись, я развернул и надкусил свой «Сникерс». ― Спасибо, без тебя вижу.
Егор кинул в чашку с кипятком чайный пакетик и нервно сказал:
– Стас, ты сам не свой. С тобой что-то происходит.
– Спасибо, что заметил, бро! Только вот чего-то поздновато ты это увидел: со мной что-то произошло уже три года назад! ― Я эмоционально махнул «Сникерсом», будто регулировщик на перекрестке.
– Нет, именно сейчас… ― Егор не сводил с меня глаз. ― Я не могу объяснить, но это напрягает. Ты как будто… с каждым днем все чуднее. И я боюсь, что когда я наконец пойму, что с тобой, будет поздно.
Тут Егор дернул рукой и опрокинул чашку. Чай разлился по столу. Я бросил на лужу салфетки и, кивнув на нее, саркастично заметил:
– А может, это не со мной «что-то происходит»?
– Это я из-за тебя такой! ― вспылил Егор. И куда делось его обычное спокойствие? Я скривился.
– Ты чего такой душный-то в последнее время? Нормально все со мной, не парься. А Томку эту твою я еще немного попугаю да отпущу. Ты сам понимаешь, что таких, как она, перевоспитывать надо. Все для ее же блага, чтоб знала, что с друзьями так нельзя. Расслабься, душный бро. Во, как я теперь буду тебя называть, «мой душный бро»!
Я засмеялся, но Егор шутку не поддержал и мрачно замотал головой.
Как же меня тогда злило это его морализаторство. Казалось, Егор сильно сгущает краски. Я ведь не подозревал, к чему все приведет. Если бы в тот день мне сказали, что́ произойдет в конце учебного года после выпускного, я бы рассмеялся.
Тома… Я думал, что четко вижу те самые границы. Мне же просто хотелось проучить тебя, на мой взгляд, довольно невинно. А из-за того, что в жизни все как-то стало налаживаться, я думал, что дальше дело и не дойдет. Я ведь лишь… забавлялся.
У нас с тобой бывали и другие минуты. Иногда в школе я видел тебя, а ты меня ― нет. И я любил эти редкие мгновения.
Вот я вижу тебя в коридоре второго этажа. Я в толпе, за чьей-то спиной, и ты проходишь мимо: вьющиеся волосы стянуты в небрежный пучок, один локон выбился и спадает на открытую белую шею. Ты одета в свободную песочную рубашку и брюки-галифе цвета хаки с большими карманами по бокам, на ногах ― грубые черные ботинки. Почти солдат Джейн. В твоем наряде мог быть символизм: из-за меня ты чувствовала себя в школе как на войне. В руках ты так стискивала учебник географии, будто он ― сокровище, которое кто-то пытался у тебя вырвать. А твои сжатые губы казались почти бескровными.
Несмотря на подавленный вид, все равно сейчас ты была другой, намного спокойнее, потому что не видела меня. Я понимал: ты боишься меня, тебе больно. Но я никогда не пытался поставить себя на твое место и понять, каково это ― ощущать подобное. Если бы я хоть раз попытался, то ужаснулся бы.
Шла третья четверть, когда я впервые действительно задумался, что думает обо мне Тома. Она ведь никогда не жаловалась, не пыталась дать мне отпор. Почему?
Однажды я обнаружил ее в раздевалке, на подоконнике. Выглядела Тома не то сонной, не то уставшей. Там я и задал ей эти вопросы: почему она терпит? Почему никому не скажет? А она ответила, что это ничего не изменит.
– Я буду терпеть, потому что ты… ― начала она ― и вдруг потеряла сознание.
Я подхватил ее, не дал упасть. Только теперь я заметил, насколько нездоровой Тома выглядит, и всерьез испугался. Что случилось с моим мышонком? И только одна мысль вдруг забилась в голове: «Как я буду без нее?»
В тот момент я впервые снова, как в детстве, стал ее защитником: вызвал скорую потом сопровождал Тому до больницы и до палаты. В палате Тома зашевелилась, занервничала. Я положил ладонь ей на лоб и сказал, что я рядом. За ее спиной. Я всегда там был и всегда буду. И в какой-то степени я был прав. Тот мальчик из прошлого Томы действительно всегда находился у нее за спиной. Она это знала, чувствовала. А я не верил. Думал, тот мальчик умер вместе с Умкой.
У Томы обнаружился острый пиелонефрит ― инфекционное заболевание почек. Это Томина мама мне потом сказала. Так странно было общаться с ее семьей как ни в чем не бывало: они-то не знали, что происходит между нами. Тома провела в больнице две недели. За это время я извелся. Чувство было такое, будто мне ампутировали конечность. Я пытался отвлечься, активнее гоняя по школе мушкетеров. Но это не спасало.
Я все думал о том, что она хотела мне сказать. «Потому что ты мне…» Что? Что? Нравишься? Нужен? Не безразличен? Прежде я не думал, что Тома может что-то ко мне испытывать кроме страха и отвращения. Но мысль казалась логичной. Иначе она бы действительно дала отпор. Эти мысли смущали, путали и злили. Я не должен нравиться Томе. Моя игрушка может чувствовать только то, что хочу от нее я: страх. Но если я прав, нужно что-то с этим сделать. Пусть она меня возненавидит. И вскоре я придумал, как этого добиться. Если у Мицкевич есть ко мне чувства, то я их растопчу.
Как именно, я понял, стоя с ребятами во дворе. Леший с Комаром лепили двух совокупляющихся снеговиков, остальные рядом курили и болтали о девчонках.
– …Она такая берет мою руку и сует себе между ног. Я прифигел, конечно, ― хвастался Толик. Он рассказывал о Рыжаковой, моей однокласснице, с которой пересекся на недавней вписке.
– Кто? Рыжакова? Да все ты гонишь! ― не поверил Виталик. ― Она всех отшивает.
– А меня не отшила, ― важно сказал Толик.
– Ага. В твоем эротическом сне, ― засмеялся Егор.
– Да пошли вы! Просто завидуете!
– Ну давай поспорим, а? ― предложил Виталик. ― Ставим по пятихатке, засосет Толян Рыжакову или нет? И чтобы с доказательствами!