Янка показала мне телефон. На экране был список запросов, которые делала Алиса в браузере. Вчитавшись в строчки, я похолодел.
Бесплодие форум
Можно ли забрать ребенка у матери-алкоголички
Лишение родительских прав на одного из двух детей
Идеи для дизайна комнаты девочки-подростка
Обои с фламинго
Невидимый кулак сжал сердце еще крепче. Я понял, почему папа в последнее время так подлизывался. Он все продумал. Они с Алисой хотели детей, но не могли завести своих. А раз так ― почему не отнять чужого? Вот… они с Алисой уже и комнату для Янки планировали, подобрали обои с чертовыми фламинго, которых она обожает.
Сначала я растерялся. Я будто играл в жмурки, водил, и меня раскрутили с завязанными глазами. Я устыдился того, что так легко дал себя обмануть. Я ведь поверил, что папа скучает по мне, так носился с робкой надеждой, что все может наладиться… Наивный дурак. В груди поднялась волна жгучей ярости. Отец заплатит за это. Я прижал Янку к себе, погладил по голове. Она дрожала и тихонько всхлипывала.
– Эй, Гном, ну ты чего? Никто тебя у нас не отнимет, не доставлю тебе такой радости. Будешь еще много-много лет жить со своим психанутым братцем и полоумной мамашей. Ну, по крайней мере до своего совершеннолетия.
Янка перестала всхлипывать и хихикнула. А затем заглянула мне в глаза.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Она успокоилась. Я продолжал делать вид, что считаю все произошедшее ерундой. Но на самом деле я чувствовал совсем другое.
С мамой я решил поговорить следующим утром, понадеявшись, что она будет лучше соображать, пока мучается с похмелья. С одиннадцати она уже будет навеселе и продолжится это, по традиции, до отбоя. Мама сидела в кресле с ногами, завернувшись в халат, и мелкими глотками пила кофе, держа чашку у самого носа.
– Мам. Я хотел с тобой серьезно поговорить. ― Я сел перед ней на стул и сложил пальцы домиком.
– Деньги проси у отца. ― Она сделала еще глоток. Черная прядь опускалась прямо в кофе, но маме было все равно. ― Если ты помнишь, я теперь не слежу за бюджетом.
– Нет, мне не деньги нужны. Мне нужно поговорить о Яне. Папа хочет ее забрать.
Мама недоуменно поморщилась.
– В смысле?
Но рассказанная история не произвела на нее никакого впечатления.
– У него ничего не выйдет. ― Она дернула плечом и фыркнула: ― Я ― мать. Мы не в Америке живем, где у родителей равные права на детей. Тут закон за меня. Выбрось это из головы, Стас. Моих детей у меня никто не заберет, его идея провальна. Он это скоро сам поймет.
Хотелось поверить маме. Ведь взрослые знают, что́ ерунда, а что ― проблема. Но в горле застрял ужас надвигающейся беды.
Когда Мицкевич шла по коридору, койоты преградили ей путь. Она не убегала: покорно ждала своей участи. Я потащил ее в туалет, к раковине. Наклонил ее голову и включил горячую воду. Краны в этом туалете давно были несправны, из них лился почти кипяток. Тома кричала от боли и билась в моих руках. Но я был безжалостен. В кипятке и этих воплях я желал растворить все свои проблемы. Затем я бросил ее спиной на пол, схватил за кофту и дернул вверх. От ее мокрых волос и свекольного лица шел пар.
– Что, идиотка? ― крикнул я. ― Все еще надеешься меня вернуть? Все еще любишь? Это – только начало. Дальше будет интересней!
Я оттолкнул ее так, что она ударилась головой об пол, и, махнув койотам, ушел.
Стало легче. Хорошо бы еще Егор не узнал об этой выходке. Ссориться еще и с ним было невыносимо.
Назавтра намечался отбор на дурацкие танцы. Нужно было сформировать пары, которые откроют вальсом последний звонок и выпускной. После девятого класса из школы уйдет половина параллели, остальных сольют. Так что эти праздники для нас были так же важны, как и для одиннадцатых классов, и выпускной решили отметить с размахом. Сам себе удивляясь, я пошел на просмотр и увидел там Тому. Отлично, я решил, с кем буду танцевать. Отбор я прошел, но поставили меня не с Мицкевич, а с Рыжаковой. А Тому ― с Гавриловым. Ну ничего. Не переживай, Тома. Я сделаю так, чтобы нас не разлучили.
3
Узнав правду о намерениях отца, Яна наотрез отказывалась продолжать с ним общение. Пришлось прибегнуть ко лжи: я убедил Яну в том, что папа не собирается ее отнимать, просто беспокоится за состояние мамы, а комнату действительно решил сделать для Яны, она все же часто приезжает с ночевками. Так что это подарок. Удивительно, как такая простая мысль не пришла мне в голову сразу.
Сестренка поверила и уехала к отцу на все каникулы, сразу после линейки в честь окончания третьей четверти. И почти все вроде стало как раньше. Вот только не со мной. Я не мог простить папу. Корил себя за то, что снова потянулся к нему.
Все каникулы я, на пару с мамой, ходил по дому как зомби. Днем не раздвигал занавески на окнах: не хотел, чтобы меня видел мир, от раскрытых окон становилось неуютно. Но занавески не спасали. Чудилось, что дома везде спрятаны жучки-камеры и сейчас все видят, какой я на самом деле слабый и жалкий. Хотелось забиться в темный гардероб, сесть на корточки, закрыть уши руками, прикрыть глаза и кричать. Так, чтобы не слышать себя и чтобы никто не слышал. От еды тошнило. Все было невыносимо тяжело ― вставать, двигаться, даже мыться, ― как будто предстояло не себя мыть, а бассейн чистить.
Я все возвращался мыслями к той истории браузера. То винил отца, то оправдывал. Было больно думать о том, что забрать Янку ― папина идея. Я пытался убедить себя в том, что это все она, Алиса. Она задумала это тайком от папы, если он узнает, то страшно разозлится. Конечно же, он не посмеет лишить маму прав на Яну. И, возможно, ненадолго, я поверил в то, что главное зло ― Алиса.
Из транса меня выдернул Егор, который пришел в разгар каникул. Увидев меня, помятого, с бутылкой из маминых запасов в руке, с мотками длиннющих макаронных бус на шее, которые я плел и раскрашивал четыре дня, друг сильно удивился.
– Стас, что ты делаешь?
– У меня вечеринка жалости к себе, ― икнул я и пошатнулся. Макаронные бусы зашелестели.
– Твоя вечеринка затянулась, бро, ― Егор втолкнул меня в дом. ― Пойдем, будем приводить тебя в порядок.
Егор затащил меня в ванну, порылся в шкафчиках, вынул одну за другой баночки, открыл, понюхал. Высыпал в воду сушеные травы, добавил несколько капель пахучего масла. Шурпу, что ли, из меня собрался варить? Отравится же, я токсичный.
Пока я отмокал в благоухающей ванне, Егор прибрал дом, сварил суп и кофе. Когда я вышел, он встретил меня с чашкой кофе и чистой домашней одеждой. Егор остался у меня с ночевкой. Пообедали мы супом, на ужин заказали пиццу, а потом до глубокой ночи смотрели фильмы.
– Везет! Целая комната и для тебя одного! ― Егор развалился на моей кровати.
– А ты переезжай ко мне! ― предложил я, зная, в каком тесном «гнезде» он живет. ― У нас свободная комната есть, там раньше папин кабинет был.
– Да не, ты что… Как я… ― смутился Егор.
– А что такое? ― Идея казалась классной. Мы бы вместе ходили в школу. Каждый вечер рубились бы в плойку, перед сном бы болтали, строили планы, делились мечтами. Егор и так был для меня бро, а теперь будет еще ближе к настоящему брату. ― Мама не против, ей сейчас вообще на все по барабану. А дома у тебя табор, там остальные хоть выдохнут. Всем же лучше будет. И мне. Смотри, сможешь теперь все двадцать четыре часа стоять на страже и ловить мою кукуху, если вдруг надумает слететь.
Мы невесело засмеялись.
Ночевал Егор у меня, на диване, не пошел в свободную комнату: сказал, что привык жить словно в детском лагере, и в одиночестве просто не уснет.
Егору ненадолго удалось вытащить меня из хандры, но он не мог находиться рядом сутки напролет. Без друга я снова уходил в себя. Продолжилось это и после каникул. Казалось, все ощущения выключили. Раньше я чувствовал хотя бы злость и ненависть, а сейчас ― ничего. Я даже Мицкевич на время оставил в покое, а это уже говорило о том, что что-то не так.
Но одним апрельским днем все вернулось на места.
В ту пятницу мы с Яной, возвращаясь из школы, на подходе к дому услышали мамин крик. А затем увидели папину машину ― он по традиции приехал забрать Яну на выходные. Родители стояли возле машины. Мама тыкала папе в нос какой-то бумажкой.
– Мам, чего такое? ― спросил я.
– Что такое? ― взвизгнула она. ― Ты лучше у отца спроси! И почему я получаю какую-то сраную повестку!
Продолжая визжать, мама ввела меня в курс дела. Когда я понял, что это за повестка, асфальт вдруг превратился в ковер, который выдернули из-под ног: я еле устоял. Произошло то, чего я боялся: папа решил лишить маму прав на Яну через суд. Забрать у нас наше солнце.
– Какого черта, пап? ― заорал я. ― Это низко! Оставь в покое нашу семью!
– Так будет лучше для всех! ― в ответ заревел папа. ― Посмотри на мать! Это винная бочка на ножках! Как она вообще может заниматься воспитанием, если все время невменяемая?
– Ах я невменяемая? Я винная бочка? Да ты… ― Мама надулась, как жаба, и извергла поток ругательств. А затем добавила: ― У тебя ничего не получится! Тебе придется свой гребаный фитнес-центр продать, разоришься на адвокатах и все равно сядешь в лужу! Я ― мать, за мной все права!
Папа отмахнулся от нее, посмотрел на Яну и велел:
– Яна, собирай вещи, ты в этом дурдоме не останешься.
Но едва он сделал шаг в ее сторону, Яна отскочила и закричала:
– Нет! Никуда я с тобой не пойду, убирайся отсюда! Ты предатель, предатель!
И сестра убежала в дом. Мама, с чувством растерев по папиному лицу повестку, гордо удалилась вслед за дочерью. Я остался с ним один на один.
– Но ты-то хоть голову включи, ― начал было он, но резко отвернулся и, махнув рукой, сказал в пустоту: ― Хотя кому я это говорю?
– Хочешь войны? ― спросил я с угрозой. ― Ты ее получишь, пап. Не смей приближаться к нашему дому. Иди натрахай себе новых детей.